– А что потом? – Пенелопа, покачав головой, закидывает ноги на кровать, копируя непринужденную позу Приены. – Мой муж узнает, что власть, которую он получит над островами, принадлежит не ему, а мне – то есть тебе и мне, – что это власть женщин. Он решит, что это мятеж; совершенно недопустимо, чудовищный стыд, попрание его мужественности и поругание его имени…
– Знаешь, мы могли бы убить и его тоже, – шепчет Приена. – И никто бы даже не узнал.
– А после? – вздыхает Пенелопа. – Если нас чему и научила история Клитемнестры, так это тому, что у царей Греции нет снисхождения к женщине, убившей мужчину. Сколько армий мы смогли бы сдерживать? И как долго? И какой ценой?
Приена недовольно кривит губы, но возразить ей нечего.
– Нет, – продолжает Пенелопа, тихонько фыркнув. – Нам нужно имя Одиссея. Защита, которую даст его история. Без нее даже самый жалкий из царей Греции будет видеть в нас добычу. А у Одиссея, как и у Телемаха, должно возникнуть ощущение, что они все делают сами. По крайней мере, пока.
Приена, хмыкнув, качает головой:
– А я-то думала, что он считается умным.
Снизу внезапно доносится рев толпы мужчин. Это странный звук, точнее, дикая, неразборчивая мешанина звуков. Приена склоняет голову, прислушиваясь: в этой мешанине льстивое восхищение и отчаяние, и еще немало эмоций, что, наслаиваясь друг на друга, становятся неузнаваемыми, но все они точно выражают одну нехитрую истину.
Бродяга натянул тетиву на лук.
– Если мои муж и сын все-таки погибнут, что по-прежнему весьма вероятно, – задумчиво произносит Пенелопа, когда рев стихает, – ты поможешь мне добраться до лодки Урании?
– Конечно.
– Я ценю это. Очень. Это… Я благодарна тебе.
Приена пожимает плечами.
– Анаит говорит, что женщинам все равно, кто победит; мужчины в любом случае будут драться друг с другом, брат с братом в грядущей гражданской войне.
– Да, такой исход весьма вероятен.
– Но если они приведут наемников – если только тронут женщин… Даже если ты не выберешься из дворца живой, я хочу, чтобы ты знала, что я буду сражаться, защищая их. За это я буду сражаться.
– Знаю. Спасибо. И спасибо за то, что ты сейчас здесь, со мной.
– Ты… приносишь пользу. Женщинам, я имею в виду. Ты не бесполезна.
Это ложь. Приене известны заповеди воина: привязанность, симпатия, доверие, доброта погибают первыми, стоит разразиться битве. Она думала, что ей удалось избавиться от них, вырвать их из своей груди, сжечь их на погребальном костре своей мертвой царицы, Пентесилеи. Не совсем, видимо… Иногда, заглянув внутрь себя, она видит, что сердце снова предает ее. И понимает, что от этого становится худшим командующим, ужасным стратегом, но такова уж она есть.
Такова она есть.
Снизу опять доносится рев, на этот раз более громкий, пронзительный, полный смятения.
Бродяга выпустил стрелу из лука. Сквозь ряд топоров пролетела она молнией, вонзившись прямо в дальнюю стену. Женихи и представить себе не могли, что случится нечто подобное. Некоторые делают шаг к бродяге, собираясь вырвать у него лук; но их ноги двигаются странно, непривычно, словно заплетаясь. У одного из рук выпадает кубок с вином. Другой пытается встать, но тут же падает. Никто не обращает на них внимания. Все взгляды прикованы к бродяге с луком.
Голова Приены по-прежнему склонена в попытке что-нибудь расслышать, но голос звучит уверенно и непринужденно.
– Если твой муж выживет – если мы все переживем ближайшие дни, – я покину остров. Я пришла сюда сражаться за женщин. Не за него.
– Я понимаю, – отвечает Пенелопа. – Репутация моего мужа, особенно если ему действительно удастся перебить сегодня всех женихов, будет достойной защитой на какое-то время. Женщины смогут спрятать свои луки и ножи. Никто никогда не должен узнать о том, что мы смогли здесь создать. Никто, никогда… Это к лучшему. Я это знаю. Это к лучшему.
Очередной всплеск рева: бродяга снова повторил свой трюк! Это не случайность, не просто удачный выстрел: он действительно умеет обращаться с луком! А еще что-то в нем изменилось, разве нет? Он немного выпрямился и будто стал выше, расправил плечи, сверкнул глазами. «Гибкий» – вот какое слово приходит на ум.
– Это было… Я поняла, что дорожу… тем немногим, что здесь есть, – признается Приена, пока крики эхом разносятся из зала внизу. – Попав сюда, я и подумать не могла, что будет… Когда умерла моя царица и я покинула пепелище на востоке, казалось… Я не знаю, кто я, если не сражаюсь. Не убиваю греков. Но Теодора говорит…
Ее голос прерывается. Теодора говорит странные вещи, непривычные не только для Приены, но и для меня.
