Таковой выйдет наша легенда, и это очень мудро. Более того, ко всеобщему удовольствию, она будет намного менее людоедской, нежели предыдущие, – к примеру, сказание об Атрее и его потомках. Одиссей, осуществляя свою месть, столкнется с превосходящим числом врагов, к тому же он сделает это для защиты любимых жены и сына, а не ради банального утверждения своей царской власти и тиранских замашек. Вот что я хочу поведать об Одиссее. Возможно, если слушать это почаще, однажды мне самой удастся в это поверить…
Чего поэты не скажут – и чего Одиссей с Телемахом, слишком опьяненные кровью, не заметят, – так это того, как женихи изо всех сил пытались встать. Пытались подняться. Антиной, с выпачканными вином губами, видел, что Одиссей накладывал стрелу и целил в его горло, но думал, что все это какой-то розыгрыш, пока та не убила его. Эвримаха тошнило в углу, когда началась резня.
«Вино!» – кричат искривленные губы убитого Амфинома.
В вине что-то есть.
Даже те несколько женихов, которым удалось выбить дверь и кинуться в оружейную, шатаясь, как припадочным, обнаруживают лишь полную пропажу всего оружия. Поэты переиначат этот момент, чтобы добавить чуточку напряжения в повествование, а не рассказывать о том, как Телемах вонзал каждому из них меч в спину, пробираясь следом по коридору.
У стен дворца рыдают и трясутся служанки, до которых доносятся звуки бойни, и Эос уже не просит их спрятать слезы.
В спальне Пенелопа сжимает руку Приены и ждет.
Она часто, прерывисто дышит, и это ее единственное движение.
Она практически не моргает.
Не произносит ни слова.
Не встает, не мерит шагами комнату, не плачет, не ругается и не рвет на себе волосы.
Лишь ждет и дышит.
Дышать.
Дышать.
Дышать.
Пока медленно – о, как медленно! – звуки бойни внизу не начинают стихать.
Вот – мучительный крик, тут же оборвавшийся.
Вот – хрип отчаяния, захлебнувшийся.
Вот – удары в запертую дверь, вскоре прекратившиеся.
Вот – падение тела, которому не суждено подняться.
Бух – и больше нечему падать.
Когда бойня началась, несколько верных стражей, которых удалось найти Телемаху, заперли ворота дворца. И с тех пор они стоят запертыми, скрывая следы и звуки резни.
Снаружи ждут слуги отцов.
Сами отцы, Полибий, Эвпейт и еще дюжина наиболее почтенных мужей островов, отправившие своих сыновей выпрашивать корону Итаки, отсутствуют. Они решили посвятить время более важному занятию – сбору оружия и людей для защиты своих сыновей во время их неизбежной, предрешенной свыше коронации. А потому, когда вести дойдут до этих стариков, состоять они будут из обрывков слухов, предположений и полуправды.
«Антиной убит…»
«Нет, напротив, убит Эвримах!»
«Амфином пустил стрелу через топоры, но убил человека».
«Вообще-то, как раз Амфином и убит, причем своими же соплеменниками…»
Вести, просачивающиеся из дворца, поступают медленно; шепотками, рыданием ползут через окровавленные стены. Любые, самые жуткие слухи полезнее абсолютной тишины. Тишина – это звенящая, смертельная уверенность, а слухи помогут тем, кто внутри, выиграть немного времени. Но все же правда выйдет наружу. Непременно выйдет.
Эгиптий и Пейсенор ждут в пустой комнате совета. Пейсенор иногда подходит к двери, провозглашая:
– Я должен сражаться!
Эгиптий останавливает его, качает головой, тянет назад и молчит.
Пейсенор шепчет, едва выталкивая слова изо рта:
– Это был он? Ты видел?
– Прошло двадцать лет…
– Но это был он?
Эгиптий не знает. Думает, что этого не может быть. Одиссей мертв. Одиссей мертв. Это непреложная истина. Но он своими глазами видел и думает… Он не знает, что и думать. Он знает лишь, что, пока в зале кричат, умирая, молодые мужчины, им, двум старикам, безопаснее всего за крепкой дверью с тяжелым засовом.
И тут наконец тишина опускается на дворец Одиссея.
Телемах весь покрыт кровью.
Он гордится своим алым одеянием.
Гордится тем, как горит и чешется кожа под ним.
Гордится тем, что у него не осталось ни единой незапятнанной части тела.
Хочет облизнуть губы, ощутить на языке вкус жизней зарезанных им людей.
Знает, что это выглядело бы отвратительно.
Все равно делает это, пусть и не намеренно, а потому, что его губы потрескались и пересохли.
Ощущает вкус.
Это омерзительно. И захватывающе.
Думает, что должен быть серьезным, суровым, стойким воином, чью склоненную голову освещают лучи предвечернего солнца. Хочет верещать от смеха. Трясется. Не понимает своей реакции. Не знает, в чем ее причина. Знает, что она недопустима. Знает, что она странная, истеричная, совершенно женская. Винит мать в том, что она неправильно его воспитала, не научила стоять над трупами врагов как подобает мужчине. Не узнает лицо Эвримаха, теперь мертвого, когда чуть не наступает на тело поверженного жениха. Вынужден остановиться и взглянуть еще раз, прищуриться в попытке рассмотреть его черты. Без согревающей его жизни, лицо похоже на плохо вылепленную маску из глины, с выпученными глазами и отвисшей челюстью. Телемах не замечал, как много жизни даже в самых недалеких людях, пока не увидел их мертвыми.
Кто-то зовет его по имени.
