– Эгиптий. Пейсенор. А что Медон?..
– Жив, – отвечает Эгиптий. – Насколько нам известно.
Короткий кивок. И это все, что интересует Одиссея после двадцати лет отсутствия. Пышные приветствия, крики вроде «Но что… но как… но расскажи же мне все!» подождут до тех пор, пока тела – много, очень много тел – не будут сожжены.
Вздох ужаса раздается у другой двери.
Вернулись Эвриклея с Эвмеем, приведя с собой служанок.
Те толпятся в дверях, отворачивая лица, прикрывая носы. Они не узнают это место, бывшее парадным залом дворца. Они чистили каждый камень и отскребали каждую стену, выметали пепел из очага и накрывали столы здесь много лет подряд, но сейчас – сейчас вместо заботливо убранного зала перед ними царство алого ужаса. Феба взвизгивает и утыкается в плечо соседки, отворачиваясь от ужасного зрелища. Меланту рвет, и слезы мешаются с желчью у нее на губах. Эос держит Автоною за руку, Автоноя вцепилась в Эос. Мелитта молча рыдает, дрожа, но не двигаясь с места. Женщины дома Одиссея – так много женщин – смотрят на тела мужчин, бывших для них тиранами, завоевателями, угнетателями, возлюбленными, игрушками, поверенными секретов и, возможно – лишь некоторые из этих убитых – друзьями. Но даже если в их сердцах ни один из мертвецов не занял подобного места, они все равно рыдают, все равно оплакивают кровавую гибель старого мира и кровавое рождение мира грядущего.
Затем Одиссей, все еще испачканный в буром месиве, говорит:
– Я – Одиссей, царь Итаки. Вынесите эти тела из зала и сложите их у стены.
Эос пытается было сказать: их отцы, их отцам нужны будут тела для…
– Подчиняйтесь своему царю! – ревет Одиссей, и что-то в его голосе, похоже, заставляет Телемаха очнуться от своего ступора, ведь он шагает к Эос с мечом в руке и долгое мгновение разглядывает ее, словно собираясь зарубить за неповиновение.
Этот мальчик… Эос знает его с младенчества. Она держала его мать за руку, когда он появился на свет, помогала Урании запеленать его и положить Пенелопе на грудь. Она промывала его ободранные коленки, когда он падал, показывала, как женщины плетут себе венки, пока он был слишком юн, чтобы понимать разницу между мужскими и женскими занятиями. А сейчас он с мечом в руке и жаждой крови в глазах нависает над ней, шипя, как бессловесный змей.
– Женщины… – Голос Автонои дрожит, но не прерывается. – Мы подчиняемся приказам нашего царя.
К тому времени, как солнце ныряет за горизонт, запах крови достигает комнаты Пенелопы.
Она стоит у окна, бок о бок с Приеной. Она видит море, слышит женский плач, шумы, шорохи и суматоху. Но никто так и не пришел к ее двери.
Приена говорит:
– Я проверю…
Но Пенелопа хватает ее за руку, качает головой и тянет назад.
– Нет. Будь мой муж мертв, я думаю, мою дверь уже таранили бы желающие вытащить меня отсюда. А если он жив… Тогда мне нельзя демонстрировать неподчинение слову мужчины, пусть даже моего сына. Моя жизнь зависит от этого.
Приена неодобрительно цокает языком, но Пенелопу одну не бросает.
Однако в их тревожно колотящихся сердцах пылает один вопрос: где служанки?
Толпа мужчин собирается у ворот к тому моменту, как на небе появляются первые звезды, и требует ответа. Что произошло? Что происходит? Кто наш царь? Настроены они пока не воинственно, стены не ломают. Но с приходом ночи их нетерпение будет только расти.
Служанки складывают тела женихов у стены.
Это гадкое зрелище. Причем и у меня, привыкшей к битвам, оно вызывает омерзение. Подобное пренебрежение и Ареса заставило бы вскинуть мохнатую бровь. Тела людей, даже таких, как эти, нельзя сваливать друг на друга воронам на поживу, словно окровавленные бревна. Смрад от них скоро просочится за пределы дворца, волной мертвечины катясь к морю. Это самый непродуманный способ заявить о возвращении Одиссея в свое царство.
В зале Эвмей раздает служанкам лопаты, чтобы убрать… остатки. Ни один желудок не удержал своего содержимого во время этой чудовищной работы, ни единой слезы не осталось в пересохших глазах. Одиссей, все еще покрытый кровью, с мечом на коленях, сидит на троне и наблюдает за работой служанок, а Телемах, порыкивая, мерит шагами зал.
Вскоре во дворце не остается ни единого тела, лишь тонкие дорожки кровавой грязи, и Эвриклея разводит огонь, кидая туда серу, чтобы избавиться от запаха смерти. Пейсенор и Эгиптий застывшими статуями сидят чуть ниже трона Одиссея, вытирая слезящиеся от смрада глаза и хрустя костями под тонкой потрескавшейся кожей.
Он не обращает на меня внимания.
