Песнь Итаки полностью

Они качаются над землей, свесив руки по бокам. Я помогаю Пенелопе немного приподняться, подхватываю, когда ее шатает, помогаю снова встать на колени у ног Эос. Волосы служанки свисают спутанной гривой. Пенелопа хочет протянуть руку, коснуться их, пропустить сквозь пальцы, но подняться сейчас кажется невозможным, даже с помощью моей божественной силы. Подошвы ног Эос покрыты кровью после уборки. Пенелопа целует ее пальцы, ступни, голые, холодные лодыжки. Обхватывает ноги служанки руками, обнимает их крепко, изо всех сил, и безмолвно плачет, пока слезы не начинают течь по испачканным стопам Эос, падая на жесткую землю внизу.

Приена стоит рядом с царицей, чувствуя, как печет глаза, и не опуская меч, все так же направленный на окровавленную грудь Одиссея.

Остальные смотрят.

Они смотрят на тела, покачивающиеся на легком ночном ветерке.

Смотрят на Пенелопу, рыдающую у ног служанки.

Смотрят на Одиссея.

Смотрят на Телемаха.

Слышат только хриплое, прерывистое дыхание.

– Довольно, – говорю я Одиссею.

– Одиссей, – окликает Пейсенор с края двора и, не придумав, что еще сказать, повторяет: – Одиссей.

«Хозяин в доме своем».

Я в последний раз отвожу волосы с лица Пенелопы и поднимаюсь. Целую Эос в лоб, разглаживаю ее порванное платье, поворачиваюсь и смотрю на царя Итаки.

Безжалостный стук барабанов стихает в груди Одиссея. Он оборачивается и наконец замечает.

Своего сына, накинувшего петлю на горло безоружной служанки.

Тела, кучей сваленные у стены.

Своих советников, бледных и трясущихся, в дверях.

Женщин, повешенных.

Женщин, покрытых кровью.

Свою жену, заливающуюся слезами.

И себя, в грязи, крови.

На Пенелопе его взгляд задерживается дольше всего. Само собой, он привык к женским слезам. Научился не обращать на них внимания, отстраняться от них – они служили просто мелодичным аккомпанементом бездушным барабанам войны. И все же сейчас он смотрит на слезы той, кто что-то… значит для него, и кажется, будто оживают тени повешенных служанок, тени женщин Трои, словно все усилия, что он приложил, обесценивая их жизни, пропали втуне, и они снова живы, полны сил и снова в ужасе повторяют его имя.

Все это Одиссей наконец видит.

Наконец Одиссей понимает.

И скорее всего, колебаться его заставляет не сострадание к женщинам. Всего лишь понимание, что, когда поэты будут рассказывать эту часть его истории, она выйдет не совсем такой, как ему представлялось.

Он убирает меч в ножны.

Качает головой.

Поворачивается к сыну.

– Довольно, – произносит он. – Этого довольно.

Телемаху не хочется отпускать Автоною. Он иногда представлял себе, каково было бы ощутить ее плоть так близко, ощутить ее пульс, ее дыхание. Будучи мальчишкой, делающим лишь первые шаги к взрослению, при взгляде на нее он ощущал… нечто, понимал, что это низменно и омерзительно, но не мог с этим справиться. Он ни за что бы не запятнал себя связью с одной из служанок матери, конечно, но все же, все же… Есть что-то в этом моменте, в том, как вздымается ее грудь, как ее лицо прижимается…

– Телемах, – рычит Одиссей чуть громче. – Довольно.

Телемах отпускает Автоною.

Эвриклея открывает было рот, собираясь возразить, но взгляд царя заставляет ее умолкнуть.

Он смотрит на жену, все еще прижимающуюся лицом к ногам Эос. Кажется, он вот-вот что-то скажет. Но нет.

Он поворачивается и медленно, шаркающей походкой возвращается во дворец.

Женщины омывают тела служанок в водах тоненького ручейка, бегущего через дворец к утесам.

Они поют песни, известные только женщинам.

Пенелопа украшает шею Эос серебряным ожерельем, чтобы никто не видел уродливых следов от веревки.

Они воскуряют лучшие благовония, приносят ароматнейшие цветы.

Облачают тела в саваны бережно, словно новорожденных младенцев.

В пределах дворца нет места, где можно было бы похоронить их, а ворота все еще заперты. Немаленькая толпа мужчин снаружи выросла еще, привлеченная запахом смерти и траурными песнями, доносящимися из-за стен.

Женщины всю ночь не смыкают глаз, отпевая своих сестер.

– Меланта, – плачут они, – всегда заставлявшая нас смеяться.

– Мелитта, – поют они, – всегда быстрая и сообразительная.

– Эос, – провозглашают они, – всегда говорившая только правду.

Они расчесывают покойным волосы, отмывают их ноги от грязи. После смерти они получают намного больше заботы, чем при жизни.

А с первыми лучами солнца Приена поднимает плакальщиц с земли, по одной, говоря «ступай», и вместе они направляются к дворцовым воротам.

Стражам Одиссея приказано держать ворота запертыми, но Пенелопа, возглавляющая женщин, все же формально царица. Кроме того, весь вид Приены говорит о том, что она не потерпит отказа, и потому они, пусть и неохотно, приоткрывают ворота – самую малость.