Эвриклея выпрямляется, покачнувшись. Она полна ликования. И растеряна. Так долго она жаждала власти, жаждала стать заметной и почитаемой, снова вернуть себе статус главной служанки – и жила лишь этой мечтой. А сейчас получает все, о чем мечтала. Но у мечты есть последствия. Эвриклея никогда не задумывалась о последствиях.
Телемах накидывает веревку на балку, торчащую из опорной колонны.
Проверяет на крепость.
Завязывает узел.
А я? Я, богиня войны и мудрости? Единственная из всех живущих, кто, помимо Зевса, смеет приказывать молниям? Что делаю я?
Ничего.
Я не делаю ничего, пока Телемах завязывает петлю.
Я не делаю ничего, пока люди Эвмея и сына Одиссея с мечами в руках окружают служанок.
Я не делаю ничего, когда Автоноя, а за ней и Мелитта, Меланта, Эос и все остальные служанки принимаются рыдать, заклинать и умолять: «Мы невиновны, мы невиновны!»
Я, величайшая богиня, повелительница молний, владелица золотого щита, не вынимаю меч из ножен и не хватаюсь за копье, потому что мои родичи наблюдают, и это тоже – да, даже это – часть истории об Одиссее. Об этом поэты споют как об очищении. Как об окончательном избавлении дома от грязи. Оно станет частью легенд о женщинах Греции: о Елене-блуднице, Клитемнестре-убийце и Пенелопе – единственной, сохранившей чистоту. Таков будет последний, важнейший куплет, возвещающий о возвращении хозяина в дом свой.
А Афина не скорбит по невиновным и не защищает слуг.
Иногда войны выигрывают трусы.
Иногда мудрость отводит взгляд в сторону.
В это мгновение я сама себе противна. И это не менее правдивая часть подобных историй.
Служанки начинают кричать, когда Телемах хватает первую из них за руку.
Именно крики заставляют Приену схватиться за меч.
– Женщины, – шепчет она. – Напуганы.
Пенелопа сжимает ее руку, качает головой, не зная, что предпринять. Сколько они простояли в ожидании у этого окна? Она не знает. Звезды сегодня прекрасны. Внезапно ей кажется, что женские крики придают их блеску острый, горький оттенок.
И снова стенания, вопли, мольбы – «Пощады, пощады!»
Приена подходит к окну.
– Этого не может быть… – шепчет Пенелопа, с трудом шевеля губами. – Наверное, это не…
Губы Приены кривятся в отвращении. Трусливая ложь, недомолвки – она ожидала большего от царицы Итаки.
И тут – бешеный стук в дверь. Тонкий, отчаянный голос зовет их. Это Феба, самая младшая из служанок. Ускользнув, когда Эвриклея собирала женщин, она пронеслась по коридорам. Все ее тело покрыто кровью, которую она выгребала; в голосе звенят ужас и слезы.
– Пенелопа, – визжит она. – Он убивает нас!
Мои родичи не смотрят на Пенелопу; их взгляды прикованы к Одиссею.
Я помогаю Пенелопе с Приеной оттащить мебель, закрывающую дверь спальни. Я несу их на серебряных крыльях по дворцу, подхватываю, когда они поскальзываются на крови в зале, отворачиваю их лица, направляю вперед взгляды – не время сейчас задумываться об этом, только вперед, вперед!
Я наполняю их легкие воздухом, помогая добежать до двора, придаю их зрению божественную остроту, их голосам – силу небес. Но, конечно, уже слишком поздно. Для служанок, для поэтов, для хозяина этого дома, для легенд, которые должны быть спеты – уже слишком поздно.
Три тела уже висят, вывалив распухшие языки, выпучив мертвые глаза. Автоноя под ними, ее удерживает Телемах. На шее у нее петля, она кричит, царапается, борется с судьбой. Ей удалось выхватить припрятанный кинжал, и Телемах чуть не лишился глаза, но Одиссей перехватил его до того, как она нанесла удар, и теперь ее, воющую от ярости и отчаяния, от смерти отделяет всего лишь рывок веревки.
Увидев это, Приена выхватывает меч, и Одиссей, тут же обернувшись, поднимает свой.
Пенелопа падает на колени.
Я подхватываю ее, отвожу волосы с лица, кладу руку на спину, пока она силится вздохнуть – раз, другой, – поднимает глаза, не может смотреть и снова задыхается.
Одиссей опускает меч при виде жены.
Приена и не думает опускать свой.
Пенелопа скрючивается, и я поддерживаю ее, не убирая руку со спины, дышу с ней, замедляю ее дыхание – дыши, давай, медленнее, медленнее. Не падай. Не плачь.
Она упирается ладонями в пропитанную кровью землю, пытаясь обрести равновесие, опускается на четвереньки.
Я поднимаю ее голову, перехватываю готовый вырваться у нее крик и снова вдуваю свою силу в ее грудь.
Меланта, Мелитта, Эос.
