– Кровать, – заявляет он. – Я вырезал эту кровать. Из оливы. Она растет сквозь дом; это был мой подарок тебе, живое напоминание. Я сделал ее без чьей-либо помощи, и ты поклялась, что сохранишь этот секрет, лишь твой и мой, чтобы мы всегда могли узнать друг друга. Я – Одиссей. Я – твой муж.
Он обращает эти слова к кровати, словно до конца не верит, что она еще здесь. А закончив, поднимает глаза, смотрит на Пенелопу и видит.
Видит, что она знает его.
Видит, что она понимает.
Ее лицо как глиняная маска, но даже не будь она его женой, он бы понял. Она знает.
Он идет к ней, протягивая руки, но она тут же отступает, вытаскивает кинжал из складок платья и вызывающе направляет лезвие на него. Он поражен, сбит с толку, встревожен.
– Будь ты моим мужем, – рычит она, –
Этот рык катится по коридорам, эхом отдается в залах и затихает.
Одиссей шатается, словно его сшибло штормовой волной.
Затем выпрямляется.
Смотрит жене в глаза.
– Я сделал то, что должен был, – заявляет он, – чтобы очистить свой дом.
Кинжал в руке Пенелопы ходит вверх и вниз. Она не ударит, но и не выпустит его. Он видит и это, понимает, что все бесполезно, выпрямляется сильнее, вздернув брови. Возможно, его жена тоже нуждается в очищении; эта мысль грызла его на протяжении долгих, пустых лет. Она возникала всякий раз, когда он говорил Менелаю: «Моя Пенелопа верна мне», а спартанец смеялся. Крутилась на языке всякий раз, когда Цирцея или Калипсо упоминали Пенелопу, прежде чем поняли, что он не желает слышать о ней от них. И вот посмотрите на нее – оплакивает каких-то девок, рабынь! Посмотрите на нее…
– Они были
Она захлебывается словами, давится, кинжал снова уходит в сторону; она хватается за столик, чтобы не упасть. Я парю за ее спиной, глядя на Пенелопу, глядя на Одиссея.
Внизу Телемах сидит в кресле, чуть ниже отцовского трона.
В том же самом кресле, в котором сидел всегда, пока отца еще не было.
Он почему-то думал, что все изменится, когда отец вернется домой.
К рассвету процессия женщин добирается до храма Артемиды. По дороге к ним постоянно присоединяются другие женщины. Они вооружены кинжалами и охотничьими луками, топорами для колки дров и вилами для сбора урожая. Они поют песни об утрате и о предательстве, пока несут тела Эос, Мелитты и Меланты к их последнему приюту под стройным кипарисом.
В спальне царя и царицы Итаки Одиссей стоит неподвижно.
Конечно, он мог бы в мгновение ока отобрать у Пенелопы кинжал.
Швырнуть его на пол, а жену – на кровать. И показать, что он чувствует.
Он этого не делает.
Какая-то часть его очень хочет. Гневная, воспаленная, отвратительная часть, которая рвется наружу. Любой другой мужчина – любой другой царь – так бы и поступил, и эта мысль его останавливает, ведь единственное, что он знает о себе наверняка – он не такой, как все другие мужчины.
Пенелопа это замечает и понимает, что за такое стоит быть благодарной. В этом ее муж превзошел ее ожидания, какими бы они ни были.
Медленно она опускает оружие.
Кладет на столик рядом с собой.
Смотрит мужу в глаза.
Произносит:
– К закату отцы убитых тобой юношей узнают о том, что ты сделал. Эвпейт с Полибием могут собрать по пятьдесят копий каждый и найдут достаточно золота, чтобы заплатить еще по меньшей мере пятидесяти наемникам, которых они начали искать в тот момент, когда Телемах вернулся домой, поскольку понимали, что мой сын намерен убить их сыновей. Мои служанки – Меланта, Мелитта и… – Имя, это имя, она не в силах его произнести, оно застревает в горле и его приходится выталкивать. – … и Эос – завлекали их сыновей и приспешников их сыновей вином, шутками и лестью, чтобы выведать это. У тебя не больше двадцати способных сражаться мужчин да еще полдюжины из дворцовой стражи, кому можно доверять. Может, этого и достаточно, чтобы перебить безоружных женихов в зале, но явно не хватит, чтобы выдержать атаку сотни вооруженных подготовленных воинов.
Одиссей слушает, не двигаясь с места. В шатре Агамемнона под Троей он весьма преуспел в искусстве замирать так, что практически сливался с тканью стен. Тогда ему и в голову не приходило, что это умение пригодится в его собственной спальне.
Пенелопа делает глубокий вдох, набирая полные легкие воздуха. Отрывает руку от стола. Восстанавливает равновесие. И продолжает:
– Двадцать человек удержат ворота, но на стены их не хватит. Длина укреплений – их слабое место, и вскоре это место уже нельзя будет защитить. Я собираюсь укрыться на ферме моего свекра в холмах. Ее небольшой размер позволяет не думать о количестве защитников, к тому же она серьезно укреплена. Можешь отправиться со мной или остаться здесь и умереть. Мне совершенно все равно.
Взяв плащ, она решительно шагает к двери.
Когда она проходит мимо, он хватает ее руку, крепко сжимая.
Они стоят лицом к лицу, глаза в глаза, и их дыхание – быстрое, рваное – смешивается.
