Женщины выходят, с зачерненными лицами, в посыпанных пеплом и выпачканных в крови платьях, и Приена идет среди них. Они несут своих убитых сестер на плечах, провожая их к месту последнего успокоения. Собравшиеся расступаются перед ними, кто-то выкрикивает: «Что случилось? Что произошло во дворце? Чья это кровь? Кто наш царь?»
Женщины не отвечают, и есть что-то в их похоронной процессии, что и мысли не допускается о святотатстве.
Пенелопа остается, провожая их взглядом.
Автоноя, выходящая последней, лишь раз оборачивается на свою царицу, прежде чем ворота закрываются за их спинами и дворец снова оказывается отрезан от всего.
Пенелопа в одиночестве возвращается в свою комнату.
Она пуста, распахнутую дверь никто не сторожит.
В тазу нет свежей воды, а в кувшине вина.
Она сидит у мутного зеркала и разглядывает свое лицо со следами бессонной ночи и полосами пепла.
Ни одной служанки не осталось в залах дворца.
Не звенят в утреннем воздухе веселые голоса.
Она касается гребня, которым Эос должна была расчесывать ее волосы.
Понимает, что должна встать. Начать действовать. Быть царицей.
Но не шевелится.
Затем в дверях появляется он.
Он смыл с себя кровь, надел новую тунику и плащ. Они с Телемахом немало помучились, пытаясь найти эти вещи без помощи служанок, поскольку устройство дворца и для отца, и для сына представляет полнейшую загадку. Только с помощью Эвриклеи удалось раздобыть самое необходимое, не заляпанное кровью и соответствующее царскому статусу.
У него нет при себе оружия. Люди Эвмея и Телемаха стоят с копьями на изготовку внизу. Никому больше не позволят войти во дворец с мечом.
Он произносит:
– Пенелопа.
Она закрывает глаза и вздыхает, не глядя на него.
– Пенелопа. Взгляни на меня.
Она выпрямляет спину. Зрелище это величественное и страшное; признаюсь честно, меня оно потрясает. Царица Итаки стирает слезы, стирает все чувства, стирает печали, стирает отчаяние, стирает полностью женщину по имени Пенелопа. Остается лишь царица – и ничего больше.
– Я не знаю тебя, чужестранец, – говорит она. – Ты нарушаешь приличия, придя сюда.
– Ты знаешь меня, – отвечает он. – Ты знаешь, кто я такой.
Она поднимается со стула.
– Ты представился моряком с Крита. Потерпевшим кораблекрушение. А теперь ты хочешь, чтобы я поверила, что ты… кто? Мой муж? За эти годы я видела множество людей, приходивших в этот дворец, притворяясь им самим или его добрым знакомым, чтобы получить какую-то выгоду. Эти представления всегда были ужасно непродуманными, а точнее, попросту отвратительными.
Он делает шаг в комнату, а она стоит, не шелохнувшись и даже не моргая, и войти его не приглашает.
– Посмотри на меня, – говорит он. – Ты знаешь меня.
– Правда? Возможно, ты немного похож на моего мужа, но я не видела его уже двадцать лет. Мы были молоды, я даже моложе него, и кто знает, как он мог измениться или как изменились мои воспоминания о нем. Ты можешь оказаться посторонним человеком, появившимся в моем дворце. Не Одиссеем.
– Я – Одиссей. Я – твой муж.
Презрительное фырканье – его она переняла у Клитемнестры и сейчас достойно использует, наконец почувствовав, каково это – высвободить яд, скопившийся у нее в груди. И думает, что не понимала двоюродную сестру до этого момента.
– Если ты – он, докажи это. Докажи, что ты не очередной обманщик, явившийся разбить сердце бедной вдовы. Докажи, что ты – Одиссей.
Его взгляд обегает комнату и останавливается на ней; все кажется знакомым, и в то же время все изменилось. Одиссей вдруг осознает, что до сих пор не смотрел на Пенелопу как на женщину, лишь как на царицу, на жену, которую снова нужно присвоить, а ведь она тоже постарела. Она была совсем юной, когда он видел ее в последний раз, и он почему-то всегда представлял ее именно такой, пока возвращался домой, даже не думая, что время может оставить свой след на образе из его воспоминаний. В некотором роде он чувствует облегчение: его беспокоило, что она с презрением посмотрит на седину в его волосах, но нет, у нее тоже хватает белых прядей. Ее кожа потемнела от солнца, талия стала чуть полнее, чем когда-то, руки загрубели, и на лице ее теперь написано больше – о, намного больше! – чем наивное любопытство, с которым смотрит на мир дитя. Она, понимает он вдруг, невзрачнее, чем ему помнилось, и от нахлынувшего облегчения он чуть не теряет равновесие. Можно обоим быть невзрачными, думает он. И взаимно снизить ожидания.
Она стоит, кончиками пальцев касаясь столешницы – этакая иллюзия поддержки, – и ждет.
Он снова переводит взгляд на комнату.
– Я говорил тебе о броши, той, что ты подарила мне… – начинает он, но она тут же отметает это.
– Критский матрос мог видеть ее, ты сам говорил, что видел. Это ничего не значит.
– День нашей свадьбы, клятвы, которые мы приносили…
– Там было много людей, и еще больше могли просто подслушать наши личные разговоры. Когда речь идет о браке царевича и царевны, со скрытностью, как правило, проблемы.
И снова его взгляд скользит по комнате.
