В его воображении – в этих проклятых фантазиях, слюнявых размышлениях, наивных мечтах и горьких, мстительных мыслях – никогда не мелькало ничего подобного. Когда Цирцея однажды заговорила с ним свысока, он держал ее, утратившую свою магию, за горло и улыбался. У Калипсо никогда не возникало нужды так с ним разговаривать: ее сила была столь невообразимо глубока, что она даже толком не замечала ее. Он гадает, нужно ли ему схватить за горло и Пенелопу, но эта мысль, мелькнув, исчезает, потесненная другими, более насущными, переполняющими его голову.
К примеру:
На мгновение двое замирают друг напротив друга, скрестив взгляды, но мысленно он уже в другом месте.
Одиссей отпускает руку Пенелопы.
– Я не покину свой дворец… – И, не успев договорить, осознает, что такие до абсурда высокопарные слова стоили жизни половине царей Греции. Короче говоря, самые обычные слова. Слова самого обычного человека.
– Тогда ты здесь и умрешь, – заявляет она. – Мой муж был достаточно мудр, чтобы не браться за защиту того, что нельзя защитить. Эвпейт и Полибий со своими людьми будут здесь еще до восхода луны. Делай как знаешь.
Она снова направляется к двери, но на этот раз он ее не останавливает, и лишь голос его настигает ее в дверях.
– Я – Одиссей, – произносит он.
Он говорит это и ей, и себе, словно убеждая. Одиссей – значит, слишком умный для того, чтобы допустить ошибку, так?
Оглянувшись, она мгновение смотрит на него и снова отворачивается.
– Тебе стоило бы похоронить женихов как полагается, – говорит она. – Это было бы и разумно, и справедливо. У тебя еще есть время разложить тела во дворе и покрыть их чем-нибудь, что сойдет за саван, – тогда их отцы, вломившись в ворота, будут чуть меньше оскорблены. Конечно, после того, как ты убил моих служанок, вынуждая остальных сбежать от твоих зверств, делать это придется самому.
С этими словами она уходит, а он даже не пытается ее остановить.
Вечер над Итакой.
Пенелопа спускается по веревочной лестнице, сброшенной с дворцовой стены. У ворот собралось слишком много отцов убитых женихов, чтобы счесть этот путь удобным.
Под ней узенькая тропа, петляющая по самому краю утеса.
Внизу – острый хребет острова.
Старая крестьянка Семела и Теодора, правая рука Приены, ждут ее, пока она, никем не замеченная и не преследуемая, бредет прочь от стен. Только Одиссей смотрит ей вслед из высокого окна дворца, но не пытается послать за ней в погоню людей. Не в последнюю очередь потому, что тут она была права: ему просто некого послать.
У ворот дворца растет толпа людей, шумная, беспокойная, сердитая.
Они лупят по воротам, сговариваются выбить их, демонстрируя свое возмущение.
До отцов женихов дошли, словно просочившись сквозь стены, слухи о гибели их сыновей.
Полибий падает на пол, схватившись за грудь.
Эвпейт воспринимает новости с невозмутимостью камня, ударившегося о скалу, и лишь требует:
– Принесите мне мое копье.
Они оба были ужасными отцами. Их сыновья вовсе не были мужчинами, не были даже отдельными людьми из плоти и крови, взращенными, чтобы стремиться к свету. Они скорее представляли собой продолжения своих стариков – придатки, нужные, чтобы показать богатство Полибия, хитрость Эвпейта. Никто никогда не говорил
Любили ли такие отцы своих сыновей?
Или скорее они любили в них отражение своей собственной славы?
Я – не богиня любви, но я знаю, что даже простейшие создания чаще всего любят и то и другое.
Мухи кружат над телами женихов. Одиссей говорит:
– Мы должны прикрыть их.
– Отец… – начинает Телемах возмущенно, даже оскорбленно.
– У нас нет времени хоронить их, – отрезает тот, – но и оставить их в таком плачевном состоянии мы тоже не можем. Их вырезали всех до единого. С них довольно. Это… этого довольно.
Это слово – «довольно» – начинает срастаться с ним. Пробираться сквозь бушующее штормовое море его опаленного яростью сердца. Он уже думал так однажды, когда Калипсо пленила его своими ласками. Думал, что жить в довольстве на острове, не как царь, а просто как влюбленный, должно быть довольно. Но затем восстал против этой мысли. К тому моменту он и сам поверил в ту историю о себе, которую позже станет рассказывать остальным, а она могла закончиться лишь полной победой.
