Ему кажется, что он немного вспоминает Уранию или, скорее, полустертый образ служанки, которую его мать звала Уранией. Он не помнит, как та выглядела и была ли толковой, и все же сейчас, как ни странно,
Это сбивает с толку, кажется невозможным, но Одиссей повидал немало сбивающих с толку, невозможных вещей.
Он отворачивается от пылающего взгляда жены, неосознанно кивая, и бормочет:
– Не буду мешать твоей работе. За которую… я благодарен.
Я не касаюсь его руки, не целую в щеку и не глажу по высокому лбу, когда он покидает вернувшихся к своей работе женщин, ведь я – Афина, и любовь моя – кусок мрамора у меня в груди.
Первая атака начинается на закате.
Шум приготовлений доносится до осажденных еще до ее начала: стук топоров по одному из редких для острова толстоствольных деревьев, треск древесины при падении, хруст веток и шелест сухих листьев. Осадный таран делать оказывается немного дольше, чем хотелось бы нападающим, и потому приходится зажечь и передавать друг другу факелы к тому моменту, как воины Эвпейта и Полибия очищают ствол от самых неудобных наростов и обматывают толстыми веревками, чтобы можно было поднять его.
Телемах спрашивает, не стоит ли им сделать вылазку и попытаться помешать изготовлению этого орудия, пока оно еще не готово, но Одиссей лишь качает головой и вежливо интересуется у отца, нет ли у того еще какой-нибудь домашней утвари, которой можно забаррикадировать ворота.
– О, да вытаскивайте вообще все! – ворчит Лаэрт. – Не то чтобы здесь осталось какое-нибудь старье после того, как мой прежний дом спалили пираты… Легко пришло, легко ушло!
Одиссей предпочитает услышать из слов отца лишь те, что выражают согласие. Многие люди считают, что легче всего в общении с Лаэртом поступать именно так.
Он солнца остается лишь тоненькая золотая полоска, растворяющаяся в алом зареве западного горизонта, а небо прочерчивают яркие пурпурные и мутновато-оранжевые полосы, когда нападающие заканчивают подготовку.
Они выстраиваются неровными рядами, понуждаемые к подобию слаженной работы своим командиром. Самая выдающаяся черта Гайоса – его борода, действительно впечатляющая, особенно благодаря шраму на подбородке, который рассекает густые завитки; если спросить Гайоса о шраме, он совершенно честно ответит, что получил его от меча троянского воина, тут же, впрочем, погибшего.
Под Троей Гайос знал Одиссея, но больше по слухам, нежели в лицо, и никогда не понимал, как к нему относиться, а потому старался слишком об этом не задумываться. В конце концов, командиры все были одинаковы, и обычным солдатам оставалось лишь прилагать все усилия, чтобы выжить. За десять лет, прошедших с тех пор, как он вернулся с войны, он успел изрядно подзабыть то, что когда-то было ежедневной рутиной. Поэты пели свои песни и плели свои истории, и даже он, человек, который побывал там, которому, казалось бы, известна вся правда, невольно подпал под их действие.
Солдат должен знать: нет ни одного смертного, кого нельзя прикончить мечом. И лишь магия историй заставляет Гайоса сомневаться в этом, причем даже сам он не знает, насколько сильно.
Он не замечает меня, и я, кажется, ощущаю в воздухе запах раскаленного железа, запах силы Ареса.
Одиссей не знает Гайоса, но узнаёт порядок, в котором тот пытается выстроить мятежников, то, как он двигается, как держит голову, как отдает команды. Кажется, он видит в нем черты Агапенора, царя аркадийцев, а может, даже легкое сходство с Трасимедом – царевичем, который не мог похвастаться и половиной отцовского интеллекта, зато был счастливым обладателем мощного голоса и ничем не оправданной уверенности в себе, которая тем не менее вдохновляла особо впечатлительных. Одиссея ничуть не печалит и вовсе не удивляет, что в осаду его взял такой же, как он, ветеран Трои. Война есть война, кровь есть кровь, и, как мир не устает напоминать ему – Троя пала десять лет назад.
Пока Гайос проверяет своих людей, Одиссей проверяет своих, выстроившихся на стене над воротами с грудами камней у ног.
– Бросать камни? – с сомнением спрашивает его сын. – Разве это… А мы не должны?..
Телемах хочет знать: неужели у его отца нет никакого чудесного плана с применением жидкого огня и коварных ловушек или какой-нибудь… какой-нибудь изощренной хитрости вроде… Ну, Телемах не знает какой, но уверен, что знает отец.
– Камень на голову – о-очень действенно, – задумчиво тянет Одиссей. – Величайшей ошибкой Гектора было забыть об этом.
