Это битва на истощение. В ней нет хитростей, нет блестящих стратегий. Защитников на стене будут выбивать пущенными из пращи камнями, пока их не останется слишком мало, чтобы бросать камни, или пока у них не закончатся боеприпасы. Или нападающих настолько потреплют под воротами, что у них пропадет всякое желание переступать через своих истекающих кровью товарищей, чтобы продолжать бить тараном в ворота, и они просто развернутся и сбегут. Для обоих исходов вовсе не нужно умирать многим – достаточно большинству потерять волю к победе. Храбрый человек может выстоять против многих, но однажды он встретит того, с кем ему не совладать, и умрет, перед смертью прокляв всех, кто стоял рядом с ним. Храбрость на войне ценна лишь тогда, когда хватает мудрости понять, что для нее не время.
И тут появляется он.
Да, вот и он.
Арес стоит, облокотившись на стул, который занял Полибий.
Меч он не обнажил. И не выказывает ни малейшего желания присоединиться к схватке. Напротив, он неторопливо жует кусок мяса, запивает его вином из золотой чаши и, увидев меня на стене, поднимает ее в приветственном жесте, после чего продолжает наслаждаться зрелищем.
Я хмурюсь под прикрытием шлема и тут же чувствую укол стыда за то, что вообще позволила себе проявить эмоции. Ни он, ни я не собираемся обрушить друг на друга свои божественные силы – пока нет. Этот мир не выдержит схватки двух богов войны.
На стене Телемах, взревев раненым медведем, вздымает над головой камень и швыряет его в солдат внизу. Метатель видит цель и отправляет свой камень в полет. Он вылетает из темноты как комар, попадает Телемаху в грудь так, что того разворачивает и валит с ног. Телемаха прежде уже ранили в битве, и он думал, что, выжив после этого, стал нечувствительным к боли, неуязвимым. А теперь не может поверить, какую боль может причинить простой камень, деформировавший бронзу, или оставленная им в нагруднике вмятина, царапающая грудь.
Одиссей замечает это, чует запах дыма от ворот и, наконец, поднимает лук.
Он целится в безымянного человека, держащего таран за одну из веревочных ручек. Он так сосредоточен на своих действиях – тяни, качай, тяни, качай! – что не видит взявшего его на прицел лучника. Между Одиссеем и его жертвой нет и пятнадцати шагов. Несмотря на броню, это легкая цель – и парень падает со стрелой в горле. Его тут же подхватывают, тянут назад сквозь толпу людей –
Одиссей выдыхает, на секунду замерев перед выстрелом, а затем быстро прячется за стеной, в то время как метатели, увидев цель, самую важную свою цель, швыряют в него камни, выбивающие грязь из стены, когда летят слишком низко, или со свистом рассекающие воздух, когда проносятся слишком высоко. Я сдуваю камень, который мог бы попасть ему в бок, осторожно роняя его на землю, прячусь за царем, пока он переводит дух, разминает плечи и переползает чуть дальше вдоль стены, чтобы теперь появиться там, куда не смотрят пращники. О подобной тактике не споют в героической балладе, разве что упомянув, что подобными низкими, жалкими уловками пользовался слабак Парис, – хотя именно Парис пустил стрелу в пятку Ахиллеса, отчего величайший воитель погиб. Важно помнить о таких деталях.
Стук тарана стихает, пока нападающие пытаются снова поднять ствол. От ворот, подпаленных факелами, идет дым, но сами они все еще слишком влажные, чтобы загореться, и поэтому лишь потрескивают да покрываются безобразными темными пятнами. За воротами Автоноя останавливает кровь стонущему бойцу, а Лаэрт с Пенелопой обливают водой занимающееся дерево.
Одиссей выбрал участок стены, достаточно далекий от того, где он появлялся раньше. Пока Телемах, восстановив дыхание, пытается нащупать очередной камень, Одиссей поднимается. Я добавляю уверенности руке, которой он натягивает тетиву, дарю зоркость прищуренным глазам, помогаю выбрать самого сильного из шестерых, оставшихся держать таран, ободряющей дланью касаюсь спины Одиссея, когда он, затаив дыхание, стреляет.
