У Одиссея на плече лук, а в колчане восемнадцать стрел. Это не те стрелы с бронзовыми наконечниками, которые Пенелопа оставила в зале в день, когда он перебил всех женихов. Эти стрелы взяты из тайника во дворце, и наконечники у них из весьма необычного и трудного в обработке металла – железа. Если соратники под Троей наверняка удивились бы, отправься Одиссей в бой с луком вместо копья, то, увидя всю мощь этого холодного серого металла – одновременно твердого и хрупкого, смертоносного и редкого, – они были бы просто поражены.
Восемнадцать стрел. Если каждая из них найдет свою цель, он сможет нанести значительный урон врагам. Недостаточный, однако, чтобы остановить их. Совершенно недостаточный.
Пенелопа и Автоноя носят воду из колодца. Они наполняют каждую чашу и амфору, расставляя их рядом с соломенной крышей свинарника и сухой древесиной ворот. Никто не просит их делать это, и все равно это делается, даже несмотря на то, что Лаэрт уже перегнал своих драгоценных животных в безопасные глубины дома – отнесясь к ним с большей нежностью и заботой, чем он проявляет к собственным сыну и внуку.
Одиссей наблюдает, как его жена носит воду, выплескивая ведро за ведром на деревянные створки ворот в ожидании поджога, видит, как старательно она не смотрит на него.
И сам отворачивается.
Мятежники наступают без звука горна и стука барабанов – их не удалось так быстро найти. Вместо этого они строятся по команде Гайоса и, услышав «Вперед!», начинают движение.
Полибий и Эвпейт держатся позади в сопровождении мальчишек-рабов и суетливых служанок, которых они притащили в этот импровизированный лагерь из своих домов. Одиссей пытается сопоставить едва различимые в свете факелов лица отцов с лицами их детей – Антиной, к примеру, был сыном Полибия или Эвпейта? И кем был убит Эвримах – Одиссеем или все-таки Телемахом? Он понимает, что за долгие годы убил множество безымянных людей, но вдруг обнаруживает, что здесь, на своем острове, его стало беспокоить то, что он не помнит, кого из подданных убил собственноручно. И это, осознает он с внезапной дрожью, плохое начало для возвращения трона.
Шеренга мятежников приближается. Они не бегут – это было бы бессмысленной тратой энергии и здорово мешало бы держать строй на более или менее приличном расстоянии. Бег – это для последнего момента, финальный всплеск энергии и воодушевления, призванный убедить напуганных людей кинуться в атаку, которая никому особо не нужна. Приближаясь к воротам, они вынуждены перестроиться в более тонкую колонну, чем им, вероятно, хотелось бы для того, чтобы пересечь ров, опоясывающий стены фермы, и поместить импровизированный таран в ее центр. Одиссей накладывает стрелу на тетиву лука, натягивает тетиву к уху, прицеливается в Гайоса… На ветеране шлем с гребнем, похоже, что троянский, снятый, скорее всего, с окровавленного трупа на пепелище великого города. Одиссею вдруг приходит в голову, как приходило уже не раз прежде, что греческим царям стоило бы более мудро распределять завоеванные ценности. Им нужно было проследить, чтобы больше их людей получили свою долю сокровищ города, и тем самым предотвратить возвращение целого поколения жадных грабителей и озлобленных солдат, движимых лишь голодом и тоской, в моря, омывающие родные берега.
Еще одна ошибка; ее уже тоже не исправить.
В забрале шлема Гайоса есть узенькая щелка. Одиссей мог бы выстрелить, мог бы просто пустить стрелу прямо в лицо лидеру мятежников, сломить дух его людей на месте. Это было бы идеально. Но, увы, свет тускнеет, пляшут отсветы факелов, да и Гайос, в отличие от ряда топоров, мишень движущаяся, к тому же точно заметил лучника на стене и теперь разглядывает его, не скрывая любопытства, словно ждет, что же предпримет великий Одиссей.
Я ищу глазами Артемиду, но ее здесь нет. Я немного разочарована, но не особо удивлена.
Одиссей опускает лук. Восемнадцать стрел; их нужно использовать с умом.
Мятежники уже у ворот. Одиссей поднимает тяжелый, грубо вырубленный из скалы камень и ждет. Старики и юнцы рядом с ним повторяют приготовления за своим командиром. Телемаху хочется швырнуть свой булыжник в приближающихся воинов, хотя это было бы бессмысленной тратой боеприпасов, но он сдерживается, ожидая команды отца. Он подозревает, что отец скорее оценит слаженное следование приказу, нежели личную инициативу.
Но вдруг другой камень пролетает рядом с головой Телемаха, и он с трудом подавляет вскрик, чуть не упустив свой. Еще один камень ударяет в тонкую стену у его ног. А следующий – уже в его соседа, который, взвыв, едва не падает с помоста. Телемах уворачивается от летящих камней, видит, как струится кровь из плеча подбитого соседа, как искажается от боли его лицо. Броня защитила его ключицу, но снаряд, отскочив от панциря, по пути все же пробил плоть, и теперь кровь ручьем течет по левой руке воина.
