Я не богиня охоты, но это все-таки битва. Стрела летит точно в цель, разрывая вены и сухожилия. Боец падает, и стук тарана снова стихает. Телемах ревет «За Итаку!» всякий раз, швыряя камни. Он все еще полностью уверен, что вдохновляющие речи – то, что нужно, и, выйдя на поле битвы, непременно следует выкрикивать пространные лозунги о чести, отваге и храбрости. Он научится, но пока, по крайней мере, людей на стене мало, и стоят они достаточно плотно, чтобы услышать его слова, а остальные улавливают суть, и поэтому, обрушив град камней, они несут смерть людям у ворот, ломая кости и раздирая плоть, – и нападающие под крики боли и шлепанье оскальзывающихся ног отступают. Они вздрагивают, они колеблются. Гайос пытается сплотить их – «Вперед, мы почти пробились!» – но стрела поражает еще носильщика тарана, и тот падает. Люди поскальзываются и сползают с узкой насыпи, ведущей к воротам, сбиваются с ног и падают в ров по обе стороны; невредимые, но напуганные, они ползут, перебирая руками, пытаясь вылезти.
– Вперед, вперед! – гремит Гайос, и на этот раз Одиссей стреляет.
Даже моей силы в его руках недостаточно. Гайос резко дергает головой и прячется за щитом. Стрела пробивает бронзу, как тряпку, и всего на палец не достает до запястья Гайоса. Одиссей недовольно кривит рот, прежде чем скрыться за стеной от целого града камней. Но стрела, пробившая щит, все же заставляет Гайоса ненадолго умолкнуть, прерывает его призывы к повиновению, к преданности, и поэтому, растерявшись в мешанине бронзы и дерева, нападающие разворачиваются и, ломая строй, бегут.
Телемах воет, брызжа слюной от ярости, рычит, ревет и визжит им вслед. Его мочевой пузырь внезапно кажется невероятно полным, желудок – невероятно пустым, в ушах шумит, и он гадает, не вырвет ли его, но все равно воет и воет вслед удаляющимся в темноту фигурам, выкрикивает бессловесные ругательства, хочет танцевать, плакать, топтать мертвых – пока чья-то рука не останавливает его.
Задыхаясь, покачиваясь, хватая ртом воздух, он оборачивается к отцу.
Одиссей обнимает сына, и лицо его хмурится; возможно, это своеобразное утешение, заверение, что все в порядке, что все будет хорошо, призыв к спокойствию от одного воина другому.
А возможно, и что-то другое.
Возможно, его лицо выражает то же, что и лицо Пенелопы, глядящей на них со двора внизу. Рассматривая Телемаха, сына Одиссея, она гадает, в кого он превратился.
Идет подсчет раненых и убитых, когда ночь опускается на ферму Лаэрта.
У мятежников шесть сломанных конечностей, четыре рваные раны и пять убитых. Ничего серьезного для войска в сотню с лишним человек – но теперь, чтобы подобраться к воротам, нападающим придется преодолеть преграду из пяти тел. Осадный таран тоже потерян, брошен вместе с держащей его веревкой, все еще намотанной на руку по крайней мере одного трупа со стрелой в горле.
У осажденных два перелома и две небольшие раны – все от пущенных пращой камней. Сломанные кости, по мнению Одиссея, все равно что смерть: ведь если рука не может поднять копье, солдат бесполезен, а на отряде Одиссея потеря каждого бойца сказывается намного сильнее, чем на войске мятежников.
Ворота так и не занялись: огонь оставил лишь черные пятна на влажном дереве. При свете луны Пенелопа с несколькими людьми Телемаха, приоткрыв створки, выбираются наружу и начинают почти на ощупь, прижимаясь к земле, собирать брошенные камни и снимать всю броню и оружие, что остались на мертвецах.
Телемах сидит на полу у очага, поскольку мебели не осталось, и дрожит. Пенелопа пытается укрыть его шалью, которую он яростно сбрасывает, едва не рыча, едва не брызжа слюной, как бешеный зверь, и трясет головой. Лаэрт говорит:
– Воин должен спать, чтобы воин мог сражаться, парень. Не будь дураком.
Ему требуется какое-то время, чтобы расслышать слова деда, словно они эхом отражаются от далекого горного склона. В конце концов он кивает, опускает голову, а затем и ложится. Когда сын закрывает глаза, Пенелопа не может понять, спит он или притворяется.
Одиссей стоит во дворе, разглядывая окружившие его стены. «Неужели, – гадает он, – царевичи Трои чувствовали себя также в стенах своего города? Может, и им хватило считаных часов, чтобы стосковаться по необъятным просторам равнин и палящим лучам солнца?» Он задерживается на этой мысли и, прикрыв глаза, дает волю воображению. Сражаясь под Троей, он никогда не пытался представить, что его враги чувствуют, о чем мечтают, во что верят. Это ничуть не помогло бы ему. Но вот он стоит здесь, руки у него ноют, стены смыкаются вокруг него, и настоящим благословением, невыразимым облегчением предстает возможность вообразить призрак Гектора рядом с собой, представить себе их беседу, которая могла бы состояться в другие, более мирные времена и соответствовала бы их царскому статусу.
Неосознанно, инстинктивно его пальцы скользят по колчану на боку. У него осталось тринадцать стрел.
И тут он замечает Пенелопу. Она смотрит на освещающие его звезды с задумчивым выражением лица, которое Одиссею почему-то кажется знакомым.
