У Одиссея еще не было возможности познакомиться со своим сыном, но он встречал Неоптолема, сына Ахиллеса. Тот едва вышел из детского возраста, когда приплыл в Трою, щенок в бронзовом доспехе не по размеру. Его жажда крови не имела ничего общего с войной или с победой; просто он был сыном героя, и никем больше, сколько бы глоток он ни перерезал.
Это тревожная мысль; Одиссей прикрывает глаза, стараясь выкинуть ее из головы.
– И все же… – бормочет он. – Если бы мы могли отправить весть на Пилос, позвать на помощь…
– И как, по-твоему, нам это удастся?
– Возможно, твоя служанка могла бы…
–
Голос Пенелопы – шипение разъяренной кобры, готовящейся к броску. На мгновение она замирает – дрожа, сжав зубы, когтями скрючив пальцы, – и Одиссей съеживается. Он давно научился становиться незаметным, чтобы скрыться от гнева могущественных людей; удивляет его то, как естественно это умение всплыло сейчас, перед лицом взбешенной супруги. Даже мысль о подобном должна вызывать у него тошноту, но не вызывает…
Наверное, думает он, пока Пенелопа постепенно остывает, гася обуревающую ее ярость, все потому, что в данном случае его жена права.
– Автоноя останется со мной, – продолжает Пенелопа, тщательно проговаривая каждое слово. – Если она и уйдет, то лишь туда, где окажется в большей безопасности. Она будет в безопасности. Тебе понятно?
– Понятно. – И вдруг странная мысль, запоздалое озарение. – Куда ты отправила остальных женщин? Служанок из дворца?
– В храм Артемиды. Там они будут под защитой.
Одиссею кажется, что у этих слов двойной смысл и ему следует уточнить, задать вопрос, крутящийся на кончике языка, – но он не знает, о чем спрашивать. О том, что не договаривает его жена, о том, что вне его понимания? Он пытается ухватить это ощущение, но оно исчезает.
Одиссей думает, что жена ждет от него извинений.
Одиссей никогда в жизни ни перед кем не извинялся.
И никогда не слышал, чтобы извинялись его отец или мать. Ближайшим, что хоть отдаленно походило на извинения, можно было считать бормотание Антиклеи: «Весьма прискорбно, что ты так к этому относишься», и на этом все. Даже когда люди Одиссея погружались в пучину вокруг него, захлебываясь пеной, ему хотелось сказать лишь:
Одиссей произносит:
– Женихи… Я думал… Можно было предположить…
– Ты хотел узнать, спала ли я с кем-нибудь из женихов. Я правила Итакой больше двадцати лет – на этих землях мое имя имеет вес, на мои знания полагаются. А потому, сомневался ли ты в моей верности или нет, убить меня было бы в высшей степени глупо. Но тебе хотелось убивать. Хотелось почувствовать себя великим. Могущественным. Как мерзко, не так ли, что единственное, на что ты ради этого решился, – убийство безоружных служанок?
Теперь Пенелопа замолкает.
Теперь Пенелопа смотрит в бездонное небо.
Одиссей думает о том, чтобы ударить ее.
Думает о том, чтобы упасть ей в ноги.
Думает, что, возможно, если простоит тут подольше все так же молча, она простит его.
Но нет.
Пенелопа ждет.
Она отлично умеет ждать.
Поэтому Одиссею приходится развернуться и уйти.
На рассвете появляется гонец из лагеря Эвпейта и Полибия с просьбой забрать своих мертвых.
Телемах шипит:
– Стоило бы скормить их трупы воронам!
Одиссей возражает:
– Вонь от их разлагающихся тел будет отравлять нас, если мы оставим их тут.
За телами приходят безоружные мужчины и уносят их в свой лагерь на краю поля. Пока Одиссей наблюдает за ними, он замечает на опушке леса, как вдали от укреплений Эвпейта и Полибия что-то движется. Мелькает, скользит в тенях фигура с луком. Он ладонью прикрывает глаза от солнца, и…
Фигура исчезает, если вообще была.
– Отец, – обращается Одиссей к Лаэрту, пока старик сидит на земле, скрестив ноги, и посасывает кусок вяленого мяса. – Ты когда-нибудь видел… Есть кто-нибудь еще… У вас есть другие союзники на этом острове? Другие мужчины, которые смогут прийти на помощь?
– А почему ты интересуешься, парень? – спрашивает пожилой царь.
– Мы в осаде, – поясняет Одиссей спокойным, тихим голосом человека, свыкшегося с бесконечными разочарованиями. – А мне показалось, что я заметил движение среди деревьев.
– Ты забрал всех способных сражаться мужчин в Трою, – пожимает плечами Лаэрт. – А вернулся один. Неоткуда тут взяться лишним дееспособным мужчинам, так?
И вот опять.
Подозрение, мелькнувшее в голове Одиссея.
Косой взгляд его отца.
Старик такой же, как его жена. Тоже что-то скрывает.
Само собой, это невозможно. Отец не стал бы скрывать ничего от своего сына, а если бы и стал, Одиссей бы сразу понял. Непременно понял.
И все же что-то есть в том, как Лаэрт наклоняет голову, как сосредоточенно жует, как избегает взгляда сына, как кривит в усмешке рот.
У Лаэрта есть тайна… Нет, тут нечто большее. Лаэрт хранит чужую тайну.
