Одиссей оглядывается в поисках жены и видит, что она стоит на стене в компании Автонои. Две женщины держатся за руки, делясь друг с другом силами. И при этом так пристально разглядывают лес на востоке, словно прежде никогда не видели деревьев.
Все утро до них доносятся стук топоров, удары молотов.
Телемах, прищурившись, изучает лагерь Полибия и Эвпейта, пытаясь найти объяснение этим звукам.
– Они делают лестницы, – объясняет Одиссей.
– Разве это… Это может сработать?
– Лестницы – это крайняя мера, – принимается рассуждать отец. – Слишком легко оттолкнуть от стены. Но если они сделают много лестниц, а у нас не слишком много людей, неважно, сколько лестниц мы оттолкнем. Они будут наступать со всех сторон и задавят нас числом.
– Но ведь должны же мы хоть что-то сделать?
– Сейчас? Сейчас мы можем лишь замедлить их. Твоя мать, у нее… или у твоего деда… Есть ли что-то, о чем они не говорят мне?
– Если есть, тогда мы вытащим это из них.
– Ты не знаешь.
Даже Одиссею не удается сдержать легкий вздох, скрыть тень разочарования в голосе. Телемах резко выпрямляется, скрывая дрожь, и прикусывает губу. Отец любезно делает вид, что не заметил этого. В этот момент он облизывает палец, поднимает его, ловя ветер, прикрывает глаза, чтобы почувствовать его порывы.
– Отец?
– Насколько я помню, ветер на Итаке… переменчивый, – рассуждает опытный воин. – И дождей, по-моему, давно не было, да? Нам просто нужно чуть больше времени.
В конце концов из ворот выходит именно Лаэрт.
После долгих споров, кому следует идти, обсуждения преимуществ и недостатков каждого варианта Лаэрт, не выдержав, рявкнул: «Во имя всех богов, меня либо убьют, либо нет, но если и убьют, то я всего лишь ворчливый старикашка!»
Телемах разразился возражениями, но Одиссей не торопился выражать несогласие с отцом, и дело было решено.
И вот Лаэрт шагает, безоружный, размахивая руками и высоко вскидывая шишковатые колени, прочь от своей фермы, через кровавое поле, к шатрам Полибия и Эвпейта. Он останавливается примерно на полпути между фермой и лагерем и ждет.
Мятежники, наблюдающие за ним, сперва удивленно бормочут, потом принимаются носиться взад и вперед, даже собирают небольшой совет, пока наконец навстречу не выходят Эвпейт и Полибий, тоже безоружные, но с Гайосом, держащимся позади на почтительной дистанции.
Эвпейт, закутанный в траурные одежды, с проплешинами там, где он выдирал на себе волосы, останавливается в паре шагов от Лаэрта, словно сползающий ледник замедляет движение. Полибий стоит рядом с ним, покачиваясь, словно малейший ветерок может свалить его с ног. Некоторое время трое стариков просто смотрят друг на друга, и на этот раз Лаэрт не плюется, не отхаркивает слизь из горла, не фыркает, не усмехается и не пялится злобно: просто стоит, как будто когда-то был царем этих земель; как будто был другом этим двоим.
И наконец:
– Ваши сыновья. Их похоронили как положено? – спрашивает он.
Полибий судорожно вздыхает. Эвпейт и глазом не моргает.
– Нашим сыновьям были отданы все положенные почести, – молвит он. – Мы не можем обещать того же твоему роду.
Лаэрт кивает, переваривая эту мысль, как привычный, успокаивающий обед, которого он давненько не едал.
– Он, конечно, натворил дел, да? Но если подумать: на самом деле, как еще это могло закончиться? Даже если бы Одиссей вернулся домой с триумфом, под звуки трубы и барабана, ваши парни слишком долго оккупировали его дворец, цепляясь за юбки его жены и все прочее… Ни один человек чести не сказал бы просто «спасибо за попытку стать царем, пока-пока», точно нет. Ножи в его спину. Волки у его порога. Ужасный пример, поданный другим. Но вы это и так знаете, правда? И всегда знали. Если бы мой Одиссей не убил ваших парней, они перебили бы друг друга. Эвримах Антиноя. Антиной Эвримаха. Чем-то пришлось бы пожертвовать.
Два отца не двигаются и не отвечают. Полибию хочется воздеть руки к небесам и закричать: «Эвримах, Эвримах, мальчик мой, прости меня, прости!» Но, как и Одиссей, он не умеет просить прощения, и потому в голове у него крутится другое: «Мой мальчик, отмщение, отмщение и кровь, отмщение и честь, честь и кровь, мой Эвримах!»
Эвпейт стоит, как утес, о который разбиваются бесконечные волны, и смотрит прямо сквозь Лаэрта на далекий серый горизонт.
– Мы были друзьями когда-то, – говорит Лаэрт. – И теперь Одиссей надеется, что вы вспомните об этом. Вспомните о своей верности и обо всем прочем. Но я так не думаю. Он не улавливает всего, да? Не понимает. Сын у него есть, конечно; есть, но он никогда не был с ним знаком. Успел за двадцать лет забыть его и все еще представляет себе сопливого малыша, что, впрочем, не слишком изменилось. По крайней мере, вашим парням удалось провести время со своими отцами, с учетом всего… Это приятно. Хорошо. Немного времени. Времени, которое у вас было. В общем, мой сын надеется, что я смогу убедить вас отступить. Скинуть камень с души. Может быть, хотя бы одного из вас. Может, тебя, Полибий. Ты купец, а не воин. Ступай горевать о своем сыне. Ступай домой и поплачь. Что вообще ты здесь делаешь?
