Его рассуждения, увы, безукоризненны. И мятежникам это известно. Тот, что держит Пенелопу, усиливает хватку. Тот, что держит Автоною, похоже, едва замечает ее, настолько он заворожен итакийским царем – а точнее, образом царя, ведь реальность вряд ли имеет отношение к его чувствам.
– Твоя жена, – сбивчиво продолжает главарь. – Твоя жена. Она может… Всем известно, что ты любишь свою жену.
Одиссей встречает взгляд Пенелопы. В нем нет улыбки.
Ни нахмуренных бровей.
Ни жалобных криков, ни дрожащих губ, ни вздохов отчаяния.
Вместо этого, встретившись взглядами, они словно ведут безмолвный разговор. Словно он слышит незаданный вопрос:
И тут Пенелопа тихонько выдыхает.
Прикрывает глаза.
Делает короткий вдох, на мгновение задерживает дыхание и:
– О муж мой, мой возлюбленный, мой дражайший, не думай обо мне, не рискуй жизнью из-за меня, о мой Одиссей!
Она выпаливает все это на одном дыхании, надеясь, что скорость речи хоть отчасти компенсирует нехватку чувства в ее словах. Когда воздух заканчивается, она делает новый вздох, морщит лоб и зажмуривает глаза, чтобы выжать хоть одну слезинку, и, возвысив голос почти до визга, кричит:
–
А затем, заставив нервничать держащего ее мужчину и прекрасно помня о клинке у собственного горла, она оседает в обмороке.
Это очень осторожный обморок.
Одной рукой она вцепилась в чужую ладонь, держащую меч у ее горла, на случай если все немного выйдет из-под контроля, а вторая безвольно падает за спину, скрываясь в складках измятого платья. Ее глаза закрыты – но не слишком плотно, – и, когда она падает, голова запрокидывается вверх, словно волосы тянут ее, заставляя шею изогнуться.
Меч, прижатый к ее шее, скользит по ней, царапая кожу. Он задевает ее подбородок, и вниз течет тонкая струйка крови – но мужчина, который держит ее, не спешит полоснуть ее по горлу. Напротив, он убирает меч, не понимая, что следует делать, когда царица Итаки лишается чувств в твоих руках. Он отпускает ее волосы, чтобы перехватить оседающее тело под мышками, и встряхивает его, пытаясь придать вертикальное положение. От этих действий ее ставшие ватными ноги скрещиваются, и кажется, что она крутится на месте, поворачиваясь к нему в полубессознательном от отчаяния состоянии.
Когда она открывает глаза и смотрит на него, взгляд ее совершенно трезв и ясен.
Он уже опустил свой меч, и тот больше не угрожает ее шее.
А вот ее кинжал, прятавшийся в складках платья, остер и тонок. Воин не сразу замечает, что кинжал проткнул его плоть, но, когда его вытаскивают, ощущает нечто странное. Словно внезапно ослабевает напряжение в груди. Затем легкость. Затем ее сменяет тяжесть. Затем ему кажется, будто он где-то далеко и одновременно в своем теле. И лишь тогда он опускает взгляд и видит алое пятно, расползающееся по ее платью там, где их тела прижаты друг к другу, и чувствует, как кровь ручьем течет вниз по ноге.
И лишь тогда он ощущает боль и понимает, что вот-вот умрет.
Автоноя тоже припрятала свой кинжал до того, как появились захватчики; теперь она всаживает его в шею мужчине, который держит ее, не давая тому и шанса понять, что происходит. Она визжит и вопит, упирается в него коленями, когда он падает, и наносит удар за ударом, снова, снова и снова, рыча и воя; бьет, пока Лаэрт с трудом не оттаскивает ее, пинающуюся и завывающую, как раненая волчица.
Последний из захватчиков отворачивается от Одиссея и видит, как умирает его товарищ, а повернувшись назад, успевает разглядеть лишь меч царя Итаки, нашедший свою цель.
С утра подсчитывают погибших.
Тела двадцати трех мятежников скинуты со стен фермы Лаэрта в ров. Забивать собственный ров телами погибших – не лучшая тактика, но Одиссей надеется, что приличия возьмут верх и сторона противника запросит перемирие, чтобы совершить похоронные обряды, на которые у него нет ни сил, ни времени.
Эвпейт заявляет:
– Пусть их склюют вороны! Пусть они протухнут и своей вонью отравят ферму Лаэрта!
Полибий говорит:
– Некоторые из них были знакомы с моим сыном.
Гайос рявкает:
– Мы их похороним!
И на этом, что примечательно, обсуждение окончено.
Посылают гонца с просьбой забрать тела.
Одиссей изображает глубочайшие раздумья, прежде чем дать согласие, – конечно, потому, что он благородный человек. Смрад разлагающейся плоти уже густеет под лучами поднимающегося солнца, а еще он надеется вздремнуть, пока мертвых уносят.
