Кончик меча разрезает кожу на руке Телемаха. Шею едва не протыкает копье, и тот, кто его держит, налегая на древко всем весом, бьет Телемаха в грудь, сшибая с ног. Пытаясь удержать равновесие, он замечает тело парня, который плавал с ним на Пилос, – одного из тех немногих, кого он считал другом, – лежащее в грязи под ногами. Он хотел бы, чтобы это зрелище вдохновило его, вызвало прилив истинно мужской ярости, подарило второе дыхание, заставив вскричать:
Но в это мгновение он чувствует лишь грусть, опустошение и стыд.
Телемаху столько раз в жизни было стыдно, но до сих пор он и не подозревал, что чувство, которое он испытывает, – стыд.
Затем он поднимает взгляд.
Видит топор, опускающийся прямо ему на голову.
Знает, что не успеет поднять меч, чтобы отразить удар.
Неверно рассчитал угол атаки.
Неверно определил, откуда ее ждать.
И умрет из-за этой ошибки.
Закрывает глаза.
Слышит, как стрела прошивает того, кто чуть не убил его, и понимает, что пущена она, похоже, из отцовского лука, потому что броню воина она пробивает, как бумагу. Он открывает глаза, видит, как шатается воин, потрясенный видом торчащей из бока стрелы, отталкивает его изо всех сил и поспешно отступает вдоль стены.
Еще одна стрела попадает в мужчину позади Телемаха, и тут рядом с сыном появляется Одиссей, и защитники, оттолкнув последнюю лестницу, сплотились, чтобы обрушиться на еже живых воинов Полибия и Эвпейта в этих стенах. Пощады не будет. Телемах вонзает меч в сердце противника раз, и еще один, и продолжает снова и снова вонзать клинок в плоть, воя, воя, воя непрерывно, пока отец не оттаскивает его прочь.
– Довольно, – шепчет Одиссей, а Телемах трясется и рычит, рычит и трясется. –
Лаэрт стоит внизу и смотрит на сына и внука. Похоже, теперь он вспомнил, насколько стар.
Эвмей так и не поднялся после падения. Он не мертв, даже не ранен. Просто ему трудно даже представить, что он все еще может двигаться. Небо над ним, кажется, никогда еще не было таким красивым. Ему хочется расплакаться от красоты наступающего рассвета. Никогда прежде он не задумывался, каково это – быть кем-то, кроме раба. Он и сейчас об этом не думает, но все же – все же – в данный момент своей жизни он гадает, не было ли чего-нибудь… чего-то иного… непознанного, неопределимого… что он пропустил за свое долгое и унылое существование.
Телемах всегда гадал, каково это – оказаться в объятиях отца. И никогда не думал, что это будет вот так.
И тут со двора слышится крик:
– Одиссей!
Мужчины на стенах покрыты кровью и потом, изранены и вымотаны.
Рассветное солнце, дающее уже достаточно света, позволяло разглядеть расцвеченный серебряными и розовыми бликами мир.
– Одиссей! – крик повторяется, ведь кричащему неизвестно, кто из этих покрытых кровью мужчин, оставшихся в живых – Одиссей.
А вот и они.
Трое мужчин, которые вошли в дом Лаэрта, выходят из него. Один из них держит Автоною за руку. Еще один прижимает меч к горлу Пенелопы, удерживая ее другой рукой за волосы.
Царица Итаки стоит, неестественно выпрямившись, напряженная, посеревшая, прижатая спиной к нагруднику воина.
– Царь Итаки! – окликает воин, возглавляющий их, который стоит чуть сбоку от царицы и того, кто удерживает ее, с мечом в руках.
Одиссей отпускает сына.
Поднимается.
Оглядывает стены. Смотрит во двор. Бормочет:
– Проверь, не осталось ли где лестниц.
Телемах пытается ответить, но слова не идут. Отец принимает его молчание как знак послушания. Начинает неспешно спускаться, не отбрасывая окровавленный меч. Он уже и не помнит, чей это меч и откуда он у него. Этот меч достался ему от кого-то – от друга, от врага – в пылу битвы. Он немного тяжеловат и непривычно сбалансирован. Одиссей не любит сражаться оружием, с которым плохо знаком.
Лаэрт стоит шагах в десяти от мужчин, один из которых держит клинок у горла Пенелопы. На него не обращают внимания – подумаешь, какой-то старик! – и потому никто не возражает, когда он забирает меч лежащего у его ног мертвеца. Одиссей останавливается чуть дальше, чем на расстоянии копья от тех, кто держит его жену. Мерит их взглядом с ног до головы. Говорит:
– И в чем, собственно, ваш план?
Главарь группы указывает кончиком меча на царя Итаки, но не приближается.
– Брось оружие.
– А что потом? – вздыхает Одиссей. – Что случится потом?
Мужчина нервно облизывает губы. Он и сам не знает ответа на этот важнейший вопрос.
– Никому больше не придется умирать, – запинаясь, выдает он наконец. – Твоя жена останется в живых. Она сможет жить подальше отсюда. В безопасности. Им нужен только ты.
Бровь Одиссея чуть приподнимается, но это проявление удивления тут же исчезает.
– Правда? – задумчиво произносит он. – А как насчет моего отца? Моего сына? Разве священные заветы Олимпа не обяжут их отомстить за мою смерть? Значит, и им придется умереть.
