Злость помогла. Ее обжигающее пламя очистило рассудок и разогнало наполнявший меня туман страха. И все же, когда фургон тронулся и через металл до моего слуха донесся хруст щебенки, я совершенно не знал, что делать. Подобные эпизоды я видел в бесчисленных фильмах, в которых герой после жестокой схватки одолевает своих похитителей.
Я не мог драться с ними.
Я сомневался, смогу ли я сесть без посторонней помощи. И причиной моей слабости было не только то зелье, что они подмешали в чай. Меня уже покалечили. Я не хотел, чтобы они нанесли мне еще какие-нибудь увечья. Мое единственное оружие – продолжать симулировать бессознательное состояние и молиться, чтобы это позволило мне выиграть еще несколько минут, прежде чем они снова начнут меня калечить.
Он сломал мне палец. Я еще ни разу ничего не ломал. Даже в детстве. По этому поводу я даже испытывал некоторую гордость, как и за отличную посещаемость в школе. И вот этот потный сучий сын сломал мне палец, приложив не больше усилий, чем мне потребовалось бы для того, чтобы повернуть ручку на телевизоре. Именно полное равнодушие, с каким это было сделано, убедило меня, что эти люди не собираются просто высадить меня где-то, чтобы я сам добирался до гостиницы.
Все насилие есть осуществление власти, мистер Лузак.
Я бы стал умолять их отпустить меня, если бы меня не удерживал сильнейший страх. Меня сковывала туманная неопределенность их дальнейших действий; но где-то, сразу же за сумятицей путаных мыслей, таилось осознание того, что, пока их гнев сосредоточен на мне, Амриту и Викторию оставят в покое. Поэтому я ничего не говорил, ничего не предпринимал. Проста» валялся в горячей темноте, вдыхал запах сухого дерьма и старой блевотины, слушал оживленную болтовню и сморкания четырех капаликов и благословлял каждую драгоценную секунду, проходившую без дополнительной боли.
Фургон разогнался и уже на приличной скорости выскочил на мощеный участок улицы. Несколько раз звуки от выхлопных газов отдавались эхом, словно мы проезжали между зданиями. Иногда я слышал рев грузовиков, а один раз даже удалось украдкой увидеть пробегающие по внутренним стенкам фургона прямоугольники света от фар встречной машины. Секунду спустя капалика в хаки тихо, насмешливо сказал мне что-то по-бенгальски. Сердце у меня начало колотиться.
Потом мы остановились. Тормоза взвизгнули, и другой капалика в кузове, которого швырнуло вперед, сердито закричал. Наш водитель проорал в ответ какое-то ругательство и несколько раз резко хлопнул по кнопке сигнала. Снаружи в ответ донесся крик. Послышался удар кнута, за которым последовал сердитый рев быка. Ругаясь, на чем свет стоит, водитель налег на клаксон.
Через минуту я услышал, как открываются передние двери фургона, и водитель вместе с сидевшим впереди капаликой выскочили из машины, костеря некое препятствие на дороге. Третий капалика протиснулся вперед, тоже выбрался наружу и присоединился к невидимой перебранке. Теперь в фургоне со мной оставался лишь коренастый в хаки.
Это мой шанс.
Я знал, что надо действовать, но этого было недостаточно, чтобы заставить меня действовать. Я знал, что мне нужно метнуться к открытой двери, наброситься на сидевшего на корточках рядом со мной человека. Что-нибудь делать. Но хотя я почему-то не сомневался, что это станет моим последним шансом добиться внезапности, последней возможностью бежать, я никак не мог воплотить свои мысли в поступки. Мне казалось, что только лежа здесь, я гарантирую себе еще несколько минут без столкновений. Без новой боли. Без смерти.
Вдруг задняя дверь с грохотом распахнулась. Коренастый получил мощный толчок в бок и завалился на пол. Чья-то рука схватила меня за локоть и грубо подняла в сидячее положение. Мои ноги вывалились наружу, я зажмурился от боли, и корочка запекшейся крови на правом глазу лопнула.
– Пошли! Вставайте! Быстро!
Голос принадлежал Кришне. Это и был Кришна собственной персоной с растрепанными волосами, с острыми зубами, оскаленными в веселой, маниакальной ухмылке. И именно худая правая рука Кришны заставила меня выпрямиться и поддержала, когда я чуть не грохнулся лицом вперед.
– Нахин! – заорал капалика и выпрыгнул из фургончика. Он был раза в два шире Кришны, и лицо его перекосилось от ярости. – Муте!
Кришна выбросил вверх жестом регулировщика, останавливающего поток машин, выпрямленную левую руку. Жесткое, как кирпич, основание ладони пошло навстречу лицу приближающегося капалики. Нос коренастого сплющился, как раздавленный банан. Он вскрикнул и, отброшенный назад, врезался головой в заднюю дверцу фургона, рухнул на колени и стал заваливаться вперед. Так и поддерживая меня правой рукой, Кришна стремительно поднял левую ногу по крутой траектории, закончившейся, когда его голень столкнулась с горлом коренастого в районе кадыка.
Раздался звук лопнувшей пластмассы, и крик капалики резко оборвался.
– Пошли! Быстрее!
