– Вероятно. – Фриг снова кивнула, бросив быстрый взгляд на близнецов. – Она произошла в самом конце войны за Пустые земли, но началась гораздо раньше. Так что даже мы с Фреей не знаем ее целиком.
– Ты хочешь, чтобы я рассказал? – Анс даже не пытался скрыть, что ему претит.
– Я прошу тебя, но ты можешь отказаться, – ни намека на заискивающий тон. Фриг правда не настаивала. Оттого мое любопытство разгоралось все сильнее. Но я заставил его заткнуться.
– Аин? – Анс многозначительно посмотрел на сестру, но она протестующе замахала руками. Впервые видел, чтобы Аин отказывалась от возможности что-то рассказать. Конец света и правда близок.
– Большая часть, кхм, интересных событий выпала на твою долю, – произнесла она, – я не смогу рассказать это точно. Но если хочешь, могу добавлять в твой рассказ красочных эпитетов.
– Избавь. – Анс устало потер переносицу и откинулся на спинку кресла, устремив взгляд куда-то в окно. – Учтите, я не лучший рассказчик.
«Да хоть какой-нибудь», – подумал я. После всего, что случилось вчера и сегодня, мне была жизненно необходима история. Пусть даже не слишком веселая. Да и чудовище моего любопытства уже пробудилось. Так что его теперь так или иначе нужно было накормить.
Все началось с запаха корабельного трюма. Влажного, тяжелого, гнилостного, как от мокрой заплесневевшей тряпки. Таким ты пропитываешься весь, он въедается в кожу и легкие. Потом еще долго не различаешь ни единого запаха, кроме него.
Были разные корабли и разные трюмы, сменяющиеся подземельями, клетками, цепями, веревками. Раньше, совсем-совсем давно, была какая-то другая жизнь. Тогда можно было ходить, где хочется, есть, пока не наешься, спать, пока не выспишься. Но та жизнь осталась где-то далеко, в городе, белом, как прибрежные скалы, забылась, как сон. Ее заслонил бег по черной бесконечной пустыне, погоня, подземелья и трюмы. Все они слились в одну неразделенную череду, которую так и не прояснившееся до конца сознание никак не могло осмыслить полностью, но этот трюм запомнился.
Все потому, что она пела. Тихо-тихо, так, чтобы слышали только мы втроем. Впервые за много дней она набралась сил, чтобы петь. Может, потому что понимала, что это конец. Мы не знали, но чувствовали: она запела не просто так, не просто так впервые заплакала. Корабль качало в такт песне. Казалось, это именно ее слова катят волны. И хотелось, чтобы их сила разбила судно о скалы, ведь как только корабль причалит к берегу, что-то изменится.
Мы боялись изменений. Настолько сильно, что лучше было утонуть.
Мы протянули к ней руки и обхватили ее с двух сторон, прижались к ней крепко-крепко, будто хотели, чтобы она тоже стала частью нас, чем-то единым. Она обняла нас в ответ, продолжая петь. В трюме было холодно, так что мы едва чувствовали ее тепло. В те тряпки, которые нам бросили, она завернула нас, не оставив себе ничего. Обычно нам не давали и этого, но на этот раз за бортом, кроме моря, была еще и зима, такая же суровая и бесконечная, как шторм.
Нам тоже хотелось заплакать, но мы заставили себя не делать этого, чтобы не быть наказанными. Раньше мы могли плакать из-за всяких мелочей вроде разбитой коленки или потерянной игрушки. Но это тоже было в другой жизни. В той жизни, где нас защищали стены Белого города, а мы еще были разными.
Песня вдруг изменилась, теперь она была не на эльфийском языке, а на другом, еще более древнем. Мы не понимали слов, но знали – эту песню исполняют тогда, когда грядут беды.
Мы прижались к той, что пела, еще сильнее, надеясь защитить ее от беды. Но мы знали, что не сможем защитить даже себя, мы слишком слабы.
Таким было наше последнее хорошее воспоминание о матери.
Трюм сменился подземельем. Сухим воздухом, которым невозможно дышать. Темными коридорами, расходившимися во все стороны так, что кружилась голова.
Женский плач отдавался от стен, заполняя пустоту. Громкий, надрывный, срывающийся на крик и мольбы.
Сколько нам тогда было? Так мало, что мы бы и не смогли посчитать годы. Цифрам нас никто еще не учил.
Мама плакала, кричала и отбивалась, рвалась к нам, но ее оттаскивали. Мы не помним кто. В памяти остались лишь их руки, сильные, крепкие, загорелые почти до черноты. Одна из этих рук с размаху ударила маму по лицу, и она замолчала.
Мы тоже рвались к ней, кусались, царапались. Нас держали сразу несколько человек, но и они справлялись с трудом.
– Может, подождать еще немного? – неуверенно спросил чей-то голос. – Смотри, какие они хилые, помрут быстро. Пусть еще с матерью побудут. Эти недрэ без матерей мрут, как котята без кошки.
– Хилые? – переспросил грубый раскатистый голос одного из тех, кто держал нас. – Да они разлом пережили, еще по пустыне бежали. Скит! Царапаются, как морские соколы, и кусаются, как пустынные гадюки.
Нам удалось высвободить одну ногу, извернуться и пнуть человека прямо в лицо. В спине что-то болезненно хрустнуло, но мы не обратили на это внимания. Одному из нас удалось вывернуться и побежать к маме. Схватиться за ее истрепанную одежду.
