Я ожидал, что фигура сейчас, как и человек до нее, схватится за руку, из которой закапает кровь. Но крови не было. Не было вообще ничего. Моя леска, крохотное, но острое лезвие, не достигло цели. Оно распалось, снова став воздухом.
Фигура нагнулась ко мне, и я увидел лицо, скрытое под капюшоном. Это было одно из самых красивых лиц, которые я успел увидеть. Но в тонких чертах его было что-то опасное, что-то пугающее. Кожа этого существа оказалась почти серой, лишь едва-едва сохранившей намек на прежний коричневатый цвет. Один глаз этого существа тоже заволокла бесцветная серость, зато второй сиял ярким желтовато-зеленым светом. Я смотрел в это лицо и не мог оторваться. Странная, неправильная мысль вдруг поразила меня.
Это существо, как бы оно ни было искажено серостью, раньше было таким же, как мы. Оно было недрэ.
Оно тоже принадлежало к тому народу, который называли низшим, слабым. Но офо, признававшие лишь силу, кланялись ему и звали господином. Все потому, что у этого недрэ была сила, которой не было ни у офо, ни у нас.
Я знал, что в голове сестры родилась та же мысль, что в моей собственной:
«Я хочу такую силу».
– Мальчик почти мертв, – сказал недрэ. Голос его был тих и странно мелодичен. В том, как он произносил грубые слова офо, угадывалась напевность эльфийского.
Сестра вздрогнула и заслонила меня собой. Между этими действиями не было перехода. В первое мгновение она стояла рядом, в следующее – уже передо мной. Она переместилась, не сделав и шага.
– То не угроза была, девочка. – Недрэ не испугался, даже не переменил позы. Хотя хозяйка, судя по тому, как лязгнули ее каблуки, дернулась назад. – Отойди, и я его вылечу.
Это был не приказ, не угроза, но и не просьба, а нечто слишком безразлично-спокойное, чтобы приобрести конкретную форму. Но почему-то этим словам хотелось подчиниться. Сестра сделала шаг в сторону с абсолютной покорностью. А потом настороженность вернулась к ней. Она посмотрела на недрэ, готовясь в любой момент снова переместиться.
Рука недрэ потянулась к моему лицу, я ожидал, что пальцы дотронутся до краев раны, что снова придет боль, но ошибся. От руки потекло желтовато-зеленое свечение, заполняя рану теплом, а не обжигающим жаром. Я чувствовал, как рассеченная кожа срастается, но не мог перестать ждать боли. Я все еще слышал свист плети в воздухе, материнский плач, крики людей. Невозможно было просто оставить все это, забыть. Я не чувствовал нас отмщенными.
На лице недрэ на мгновение отразилось что-то похожее на неудовольствие. Я ждал, что меня ударят, но недрэ, видимо, не собирался прикасаться ко мне.
– Ты крепко в боль свою вцепился, – сказал недрэ, глядя на меня своими разными глазами. – Может, это и хорошо. Память о боли – тоже память.
В его словах прозвучала странная неожиданная тоска, словно у него самого не осталось и этого.
Потом он поднялся и посмотрел за наши спины на хозяйку.
– Они пока не нужны. Слишком малы, энергия Моркета велика для них. Пусть тебе служат. Но помни, ты их лучше должна беречь, чтобы потом они моей госпоже послужить могли.
– Моркет меня да помилует, они шри-наа́ир пригодиться могут?! – не сдержавшись, почти вскрикнула хозяйка.
В языке офо было много слов для определения разной степени подчиненности. Позже я узнал, что «шри-наа́ир» означает «госпожа моего господина» или «госпожа всех господ».
Если бы мы с сестрой могли спросить, то спросили бы: кто это? Недрэ, стоявший перед нами, управлял теми, кто управляет тенями. Но был кто-то еще. Та, кто стояла над ним, была еще сильнее. Где-то внутри нас зарождалось желание увидеть ее и прикоснуться к ее силе.
– Да, они могут пригодиться. Если забота твоя раньше их не убьет, – бросил недрэ, удаляясь куда-то в туманную тьму.
Дни во власти госпожи потекли медленно, как вода в заболоченной реке. Ее большой дом стоял недалеко от побережья, в крохотном городке, прячущемся от пустынного солнца в тени высокой черной скалы. Дом был сделан из того же черного камня и одной своей стеной срастался со скалой. Госпожа как-то говорила, что дом питается ее силой. Врала.
Скала была мертва уже сотни лет, как и черные пески этой пустыни. Даже солнце, восходящее над ними в мутном мареве песчаной бури, казалось черным и неживым.
Сам дом тоже был мертвым. За день он успевал прогреться, и воздухом внутри него становилось почти невозможно дышать. За ночь же выстывал так, что мы часто просыпались, трясясь и стуча зубами от холода, и больше уже не могли заснуть.
