Сначала мы проскочили нужный номер, так что мне пришлось развернуть машину и проехать мимо ещё раз, зато теперь я получше рассмотрел жилище шантажиста. Даже среди не слишком роскошных соседних строений Генкин дом с облупившейся извёсткой на стенах выглядел жалкой развалюхой. К ветхой калитке с голубоватыми остатками масляной краски на почерневших досках был прислонён велосипед. Перед домом, в палисаднике, обнесённом низкой изгородью из разномастных штамповочных отходов в виде металлических полос с рядами одинаковых отверстий, играла девочка лет четырёх – как выяснилось чуть позже, дочка Шемякина. После того, как мы развернулись, машина оказалась на той же стороне улицы, что и Генкин участок. И вот тут что-то надоумило меня встать на обочине таким образом, чтобы в зеркала заднего вида хорошо просматривался весь тыл, особенно пространство, непосредственно соприкасающееся с Шемякинской калиткой. Этому обстоятельству было суждено сыграть впоследствии серьёзную роль. Алла сразу же отправилась выяснять отношения с шантажистом, а я от нечего делать начал было озираться по сторонам. Впрочем, в окрестностях не наблюдалось ничего интересного, и я уже потянулся к бардачку, где у меня валялся недочитанный литературный журнал, но, даже не успев его открыть, отдёрнул руку. Мой взгляд случайно упал на зеркало, и я заметил, что Алла до сих пор ещё так и не вошла в калитку. Присев у изгороди и оживлённо жестикулируя, она о чём-то говорила с девочкой. Что-то странное почудилось мне в этой картинке – не знаю почему, но мне показалось, что моя подруга нарочно пригибается, чтобы её не было заметно из окон дома. Ещё через две-три минуты девочка вышла из палисадника, и Алла, взяв её за руку, быстрым шагом направилась к машине. До этого всё было тихо, и даже обрывки слов не доносились до моего слуха, несмотря на то, что оба передних окна в «Ладе» были открыты – видимо, разговор вёлся вполголоса. Но ещё через несколько секунд раздался истошный вопль:
– Маша! Дочка! Ты куда это собралась? Ну-ка быстро иди домой!
По ту сторону забора появилась полная женщина в домашнем халате и с головой, повязанной пёстрой косынкой. Она кричала из палисадника, положив грудь на изгородь, и в тот момент мне были видны только верхняя часть её корпуса да высунутая наружу голова. В голосе не слышалось страха или беспокойства, только нарочитая строгость взрослого человека, привыкшего воспитывать детей силой голосовых связок. Видимо, она решила, что Маша по собственному почину увязалась за незнакомой женщиной. Но после того как девочка, услышав её зов, на ходу обернулась и попыталась вырваться, а Алла лишь удвоила скорость, продолжая тащить ребёнка за собой, мать встревожилась по-настоящему. Теперь она опрометью кинулась к выходу, нелепо выкрикнув на бегу:
– Стой! Стой, зараза! Отпусти! Люди! Держите её!
И, чуть приостановившись и повернувшись лицом к дому, прежде чем продолжить преследование, позвала на помощь мужа:
– Гена! Скорей! Машу украли!
Девочка продолжала молча упираться и вырываться из рук Аллы, так что её приходилось тащить почти волоком, как танк из болота. Преследовательница, между тем, сбросила с ног тапочки, которые так и полетели в стороны, брызнув фонтанчиками пыли в местах падения, и тяжёлой рысью продолжила погоню уже босиком, отчего расстояние между бегущими резко сократилось. Но тут хитроумная Алла подхватила девчушку под мышку и стала вновь отрываться. Рассказывать об этом долго, на самом же деле всё произошло в течение каких-то секунд, тем не менее, я успел приготовиться к встрече подруги: завёл двигатель, включил передачу, лихорадочно заблокировал двери, а стёкла приподнял так, чтобы лишь небольшие полоски оставались открытыми. Как только Алла поравнялась с машиной, я заорал что было сил:
– Брось девчонку!
Но Алла в ответ стала лишь яростно дёргать ручку двери. Я медленно тронулся, снова и снова крича:
– Брось ребёнка! Бросай, или я уеду один! Бросай, тебе говорят!
