Пессимизм Ибсена полностью

Но Сольнесс не обладает ни сверхчеловеческим гением, ни, главное, благородным самоотречением, которые необходимы для осуществления этого идеала. Освободившись от уз положительной религии, он сделался пленником своей собственной индивидуальности, своего властного темперамента, своего эгоизма художника и творца. Он сделал из своего я центр вселенной. Чтобы обеспечить за собою художественное господство, он старается задушить нарождающиеся таланты, эксплуатировать их в свою пользу; он отказывается дать молодым художникам случай проявить свои способности. Поощряемый своей поклонницей Гильдой, он взрощает эту роковую гордость до степени безумия. Сольнесс показался молодой энтузиастке великолепным воплощением победоносного гения, всемогущим сверхчеловеком, не знающим ни страха, ни зависти, способным осуществить самые дерзновенные свои мечты. И он во что бы то ни стало хочет быть подобен идеальному образу, зародившемуся в пылком, лихорадочном мозгу Гильды: в тот возраст, когда простые смертные мудро умеряют свое честолюбие и охотно соглашаются дать место возле себя подрастающей молодежи, Сольнесс стремится быть Богом, превзойти гигантским усилием все, что он создал с этого момента. Теперь ему мало строить жилища с башнями: из любви к Гильде, он хочет воздвигнуть фантастический замок, гордо вознесенный на высокую гору, над которым возвышалась бы головокружительная башня, откуда свободно и широко открывался бы вид во все стороны, и можно было бы смотреть сверху вниз на тех, кто строит церкви, и на тех, кто строит жилища для людей. Он бросается на предприятия, превосходящие человеческие силы, и во всяком случае далеко превосходящие его силу и власть. Для того, чтобы сделать угодное Гильде, он пытается «выполнить невозможное»: он, который подвержен головокружению, хочет на ее глазах взобраться на леса своего нового дома и прикрепить венок на вершине башни, но головокружение овладевает им: он падает и разбивается о землю. И это падение является до известной степени видимым символом его нравственного разрушения, его глубокого внутреннего упадка. Овладевший им дух гордости и эгоизма как бы иссушил и обесплодил его гений. Его поиски фантастического, необыкновенного, «невозможного» являются болезненным симптомом. В глубине своей души Сольнесс сомневается в самом себе. Он боится «молодежи, которая здесь готова постучаться в его дверь... и покончить с великим строителем Сольнессом»; он боится быть «выкинутым за борт», быть в свою очередь «разрушенным» новым поколением, как он когда-то «разрушил» своего учителя, старого Бровика. В сущности у него есть смутное предчувствие, что он начинает опускаться по наклонной плоскости. Итак, смерть была к нему милосердна: внезапная катастрофа, разбившая его о землю, избавила его от страданий неизбежного падения, с которым не могло помириться его «желание могущества».

Не менее меланхолической является участь скульптора Арнольда Рубека. И у него, как у Сольнесса, были блистательные мечты о славе и красоте. Он хотел создать дивную статую, которая изображала бы день воскресения из мертвых в чертах молодой женщины, пробуждающейся от сна смерти, идеальной девственницы, воплощающей в себе все благородство, всю гордость, всю чистоту, какие есть на земле. Он находит для этой работы помощь, на которую не мог и надеяться. Молодая девушка, Ирена, влюбляется в него и в его искусство, бросает свою семью, свой дом для того, чтобы следовать за ним и служить ему образцом. Она посвящает себя Рубеку с радостным ликованием, с беззаветною преданностью; она служит ему «всею кровью своей трепещущей юности», как ома сама говорит. И скульптор, всецело отдавшись своей миссии, принимает эту преданность исключительно как художник: он остается холоден, он владеет собою перед этой женщиной, которая отдавалась ему телом и душою, которая, вся трепеща любовью, открывала для него сокровища своей девственной наготы. Он обожает ее чудную красоту, но не позволяет человеческой любви пробиться в своем сердце, он отталкивает эту любовь, он запрещает ее себе, как греховное искушение: ему кажется, что малейшее плотское желание, которое он может почувствовать к своей натурщице, осквернит его душу и помешает ему достигнуть цели, о которой он мечтал. Между тем статуя «Воскресения», — «наше дитя», как называет ее Ирена, подходит к концу. И тогда молодая девушка, чувствуя, что роль ее кончена, что она сделается ненужной скульптору, что она была в его жизни только «прекрасным эпизодом», внезапно скрывается, уязвленная до самой глубины своего существа. Она без счета расточала Рубеку не только цвет своей красоты, не только четыре года своей молодости: «Я дала тебе, — говорит она ему, — мою молодую, живую душу. И я осталась с большою пустотою внутри... без души». Она чувствует, что отныне жизнь ее разбита, что она живая сошла к мертвецам.