Пьесы полностью

М а к л е н а. Скажите, вы правда могли бы убить человека? Правда? Сознательно? (Ищет в темноте его глаза.) Чтобы было нужно и трудно?

М у з ы к а н т. Если бы я мог убить человека, я давно и прежде всего убил бы себя, ma fille!

М а к л е н а (доверчиво). Значит, в легионах на войне вы никого не убили?

М у з ы к а н т (вспыхнув). Прочь, черт побери! Не то я убью тебя! Да! Я убивал в легионах! За гуманизм, за великую Польшу убивал!..

М а к л е н а. Вы сказали так, я и поверила…

М у з ы к а н т. Убивал, черт побери! (Успокоившись.) Впрочем, опять, кажется, вышла риторика. Я убивал других, а себя, как видите, до сих пор еще не убил. Сколько фальшивых, даже подсознательных слов. Я действительно дырявый музыкант. Я, кажется, накричал на вас? Простите. Это я на себя кричал. Ей-богу, на себя!

М а к л е н а. Да я бы тоже себя никогда не убила. И не убью, хоть бы там что! И не нужно, совсем не нужно, чтобы пан музыкант убивал себя. Пусть уж убивают себя другие. Вы, вероятно, не поверите, если я вам скажу про одного такого… Есть такой человек, который предлагает деньги тому, кто его убьет. И вместе с тем хочет убить других. И все ради наживы… А что бы вы сказали про того, кто его убил бы?

М у з ы к а н т. Если бы у меня были деньги, я бы тоже заплатил тому, кто взялся бы меня убить. И это, я думаю, уже не риторика…

М а к л е н а. Вас не за что… (После паузы.) Давайте бросим об этом! Скажите теперь вы о чем-нибудь другом!

М у з ы к а н т. О чем?

М а к л е н а. О чем? Ну хоть бы об аллее, например.

М у з ы к а н т. Мне холодно. Я с похмелья. А аллея — это глупости. Мираж. Это я спьяну фантазии развел. Никогда такой аллеи у меня не было и не будет… Уходите!

М а к л е н а. Я тоже люблю разводить фантазии. Но я всегда думаю, что какая-нибудь из них да исполнится. Даже сегодня думаю… (В воображении — Окрай, тюрьма, гуси, вчерашняя улица. Почему-то стало жаль музыканта. И почему-то захотелось хотя бы поцеловать его на прощанье.) Смотрите же, вон, кажется, немножко стало светлее? Заря как будто? Смотрите, здесь была и аллея. Видите? Здесь в том году росли огромные деревья. Видите, вот клен? Пан Зброжек срубил. А правда, клен и ночью похож на ксендза?

М у з ы к а н т. Ничего не вижу…

М а к л е н а. Так представьте себе, что вот здесь та аллея. Ну а небо и правда уже светлеет. Вас ждет девушка.

М у з ы к а н т. Ну и что?

М а к л е н а. Так представьте, что я хоть немножко та девушка. И вы сможете поцеловать меня. Только, пожалуйста, не в руку, я не люблю, когда целуют в руку. А вот прямо сюда, в щеку. Видите?

М у з ы к а н т. Вижу. (Стоит.)

М а к л е н а. Вы целуете ту девушку. У нее дрожат губы. Вот только не знаю, что она скажет, когда почувствует, что от вас еще и до сих пор очень водкой несет. Сколько вы выпили? Если хотите поцеловать, то уж целуйте в руку, скажет… (Поцеловала его.) Прощайте! (И исчезла, растаяла в предрассветной мгле, оставив на небритой щеке теплую влагу. И еще как будто бы музыку. Да, музыку. Слышанную когда-то давно. Когда? Где? Он слышит далекую музыку и пение слева.)

М у з ы к а н т. Ах вот что! Sérénade de Gounod. (Когда-то, еще маленькому, пела мать.) Ха-ха-ха! (Почему именно эту наивно-сентиментальную серенаду, совершенно противоположную осенней ночи, этой страшной реальности.)

(Он старается схватить мелодию на дудке, но сбивается. Спазмы не дают. Корчится — так хочется плакать. Чтобы избежать этого, он пытается шутить.) Какие сантименты! (И, скорчившись от спазм и холода, добавляет.) И какая ирония! Водки!