Голос Мартины сквозь шум воды: «Дядя, почему ты молчишь? Кто пришел?»
Д а н и э л ь (через плечо, вяло). Изгнанник вернулся.
Голос Мартины после паузы, сквозь шум воды: «Скажи ему, что меня нет. Слышишь, дядя?»
(Так же.) Слышу.
К л о э т т а. Подождите ее в саду, она сейчас спустится к вам.
Цезарий после некоторого колебания уходит в сад.
Я бы не отказалась сейчас выпить.
Д а н и э л ь. Не советую. Ты два дня ничего не ела и неважно выглядишь. Врачи рекомендуют тебе…
К л о э т т а (перебила). Сегодня годовщина смерти Грэма. (Взяла бокал со стола, пригубила.)
Голос Мартины сквозь шум воды: «Дядя, он совсем ушел?»
(Вертит в руках бокал.) Два близких человека… Какие мысли одного имеет право знать другой?
Д а н и э л ь (не сразу). Пожалуй, только те, что каждый из них желает высказать сам.
К л о э т т а. Тогда эти двое — просто чужие.
Д а н и э л ь. Просто сегодня далеко не каждый в нашей баснословно богатой стране может позволить себе роскошь делиться своими мыслями.
К л о э т т а. Даже с близкими людьми?
Голос Мартины: «Дядя, он сказал, что́ ему нужно было? Дядя!..»
Д а н и э л ь (вдруг кричит). Я прошу — выключи наконец воду! (Повернулся, сдержанно.) Что происходит, Клоэтта?
К л о э т т а (усмехнулась). Кажется, они снова поссорились.
Д а н и э л ь. Я о другом, и ты это прекрасно понимаешь. Чего ради, скажи на милость, ты вздумала запереться у себя в комнате?
К л о э т т а (так же). Каждый имеет право на самого себя. Хотя бы два дня за всю жизнь. Мне нужно серьезно поговорить с тобой, Даниэль. Удели мне десять минут. Нет-нет, пять! Пять минут.
М а р т и н а (вышла на террасу в банном халате. Не ожидала увидеть на террасе Клоэтту, остановилась). Цезарий… уже ушел?
К л о э т т а. Он в саду. (Подошла к лестнице, ведущей в сад, позвала.) Цезарий! (Повернулась.) Ступай к нему.
М а р т и н а (внимательно посмотрела на Клоэтту, затем на Даниэля). Нам с ним нечего сказать друг другу. (Уходит.)
К л о э т т а (заметно нервничая, с бокалом в руках прошлась по террасе). Я два дня думала, прежде чем решиться на этот разговор… Где похоронен мой сын?
Д а н и э л ь (после паузы, медленно подбирая слова). Закон о чистоте нации запрещает сообщать какие-либо подробности родителям неполноценных детей. Мы с тобой, как ты понимаешь, не исключение.
К л о э т т а. И даже ты — Советник Верховного по медицинским вопросам, лицо, облеченное высшим государственным доверием, — не смог бы при желании узнать о судьбе сына? (Тихо качая головой.) О нет, милый, я позволю себе усомниться в твоей искренности.
Д а н и э л ь. Я воспитан в безоговорочном уважении законов моей страны. (Поднялся.) Извини, я должен заняться неотложными делами.
К л о э т т а (усмехнулась). О, у вас столько изматывающих обязанностей — вы и Советник Верховного, и ведущий специалист своей клиники, надежда и гордость Национальной академии… и, наконец, заботливый отец! Вы чудеснейшим образом позаботились о будущем нашего малыша… (Коротко засмеялась.) Какие же опыты вы над ним проделываете у вас в клинике?
Д а н и э л ь. По-видимому, ты еще не совсем здорова. О чем ты, Клоэтта? Тебе нужно лечь в постель, ты в бреду!..
К л о э т т а (поморщившись, нервно). Постарайся вспомнить, что ты хорошо воспитан. Я хочу знать, за что ты выгнал из клиники мою акушерку, у которой трое детей? Я хочу знать — за что?! Я хочу знать — за что страдает мой сын?! (В исступленном отчаянии стучит кулачком о кулачок.) За что?!
Даниэль силой заставил ее сделать глоток из бокала. Клоэтта поперхнулась, с трудом приходит в себя.
Д а н и э л ь (не сразу, переводя дыхание, сбитое борьбой). Мы живем в век всеобщего безумия, Клоэтта…
К л о э т т а. Я прошу тебя — именем бога наших предков: поклянись, что мой сын умер без страданий. Он твоя кровь, он твоя плоть…
Д а н и э л ь (срывается на крик). Его нет! Ничего больше нет! У нас нет прошлого, нет будущего! Мы живем без времени — мы безумцы, Клоэтта! (Задохнулся, рванул ворот рубашки.)
