Клоэтта осталась на месте, ее лицо напоминает неподвижную маску. Скорбно зазвучал колокол. Она дрожащей рукой потянула за шнурок — черная накидка сползла с плеч, упала к ногам.
На террасе сидит Д а н и э л ь. Возле дверей застыли Д в о е. На лице Даниэля явные признаки бессонницы, одежда в беспорядке. У ног — полупустая бутылка спиртного. Тишина раннего утра нарушается шумом воды — кто-то плещется в душе. Со стороны сада по ступенькам поднимается Ц е з а р и й. В нем заметны разительные перемены: он похудел, глаза воспалены, лицо нервное, настороженное.
Ц е з а р и й (увидев Даниэля, остановился в нерешительности, бросив затравленный взгляд в сторону Двоих). Доброе утро, господин Джинар.
Д а н и э л ь (после паузы, имея в виду неестественно багровый шар утреннего солнца). Должен признаться — поражен и уничтожен величием нашего светила. Собственно говоря, чему удивляться? Перед глазами ни много ни мало — овеществленная сила человеческого разума. Человек замахнулся на вечность. Вы как насчет вечности? Ах да… вы, разумеется, собираетесь жить вечно в памяти благодарных потомков. (Обернулся, рассматривает его.) Судя по вашему виду, вам не сладко живется среди современников. (Принял прежнее положение.) Госпожа Кримстон вчера нанесла мне сугубо конфиденциальный визит. По нашим расчетам, вы должны были появиться еще ночью. Знаете, по-моему, она вне себя от ярости и разыскивает вас. И, между прочим, не только она.
Цезарий кинул на него испытующий взгляд.
(Тем же бесцветным тоном.) Нехорошо, молодой человек, она вам все-таки мать… а вы мало того что ослушались и вернулись в столицу… еще и скрываетесь от нее.
Ц е з а р и й. Мартина у вас?
Д а н и э л ь. Вам не следовало приходить сюда и впутывать ее в свои бредовые, извините, дела. В отличие от вас она дорожит репутацией своей семьи и жизнью близких ей людей.
Ц е з а р и й (тихо). Могу я попрощаться с ней?
Д а н и э л ь (после паузы). Должен предупредить — никто в этом доме не посвящен в ваши подвиги. Ни Мартина, ни тем более Клоэтта. Для них вы просто были отправлены матерью на природу. (Через плечо, лениво позвал.) Марти-на!..
Голос Мартины сквозь шум воды: «Да, дядя?»
(Так же.) К тебе пришли!
Голос Мартины: «Я не слышу, дядя!»
Поторопись, к тебе пришли! (Помолчал.) Откуда, молодой человек, у вас… при вашей-то родословной, появилась в голове эта, с позволения сказать, блажь?
Ц е з а р и й (опустился в кресло, пряча под него разбитые башмаки). Почему — блажь? Я считаю, каждый человек, кем бы он ни был от рождения, имеет право совершать поступки согласно своим мыслям и убеждениям.
Д а н и э л ь. Какое убожество мысли и убеждений! И что же вы теперь прикажете нам делать с вами и вашими… убеждениями?
Ц е з а р и й (нервно перебирает в грязных пальцах конец шарфа). Я не заводной пупсик, с которым можно делать все что захочется… без учета интересов моей личности.
Д а н и э л ь. Бурное негодование по поводу неумеренной материнской любви, угнетающей свободу уникальной личности… А то, что не сегодня завтра в стране будет введено военное положение, начнутся погромы и расстрелы, — вас это уже не волнует?
Шум воды стал меньше.
Голос Мартины: «Дядя, кто пришел?»
В это время на террасу медленно вышла К л о э т т а. Она запахнута в длинный, до пят, домашний халат из легкой цветной ткани, седые волосы гладко уложены. Цезарий поднялся, переминается с ноги на ногу.
(Не меняя положения.) Я чертовски рад, что ты наконец соизволила выйти. У меня больше нет ни сил, ни времени караулить у твоей двери.
К л о э т т а (устало прислонившись к дверному косяку). Вы очень изменились, Цезарий…
