Там, на грани света и тьмы, появился ч е л о в е к. За его спиной, в таких же, как и он, черных плащах, остановились Д в о е.
Я знал, что ты придешь ко мне, Даниэль. Рано или поздно — придешь. (Клоэтте.) Он был когда-то славным парнем.
К л о э т т а (наигранно всплеснула руками). Боже мой, дядюшка Грегори, почему же вы не сказали, что у нас будут такие желанные гости?! (В легком полупоклоне.) Прошу простить мою нерасторопность, господин Советник. Я не успела надеть новое платье!..
Д а н и э л ь. Пойдем, я отвезу тебя домой. Тебе нужно отдохнуть.
К л о э т т а. Ангельская доброта!.. Тебе не кажется, милый, что нам необходимо внести некоторую ясность в наши отношения?
Д а н и э л ь. Мы поговорим с тобой завтра, Клоэтта. Ты сегодня очень возбуждена…
К л о э т т а (перебила нервным смешком). О да, разумеется! (Взяла себя в руки.) Может быть, действительно вы сделали из меня психопатку, но я не сумасшедшая, как считает твоя компаньонка. (Демонстративно села в кресло.) Нет-нет, абсолютно нет смысла откладывать наш разговор на завтра.
Д а н и э л ь (после паузы). Где Мартина с Цезарием? Я спрашиваю, как ты понимаешь, не ради праздного любопытства. Введено военное положение, Верховным подписан приказ: задержанных в ночное время расстреливать на месте.
К л о э т т а (не сразу). Они остались дома и должны были прийти сюда к вечеру.
Д а н и э л ь. Их там нет. Это пропуск на выезд из города. В провинции Цезарию будет легче затеряться. (Не спеша прошелся по комнате, остановился перед «метеоритными» часами.) Помнится, в давние студенческие времена, когда мы с Грэмом днями просиживали в этом пантеоне времени за книгами, вы нас изрядно баловали своим колдовским напитком.
Д я д ю ш к а Г р е г о р и. В прошлое я заглядываю редко, Даниэль. Там темно.
Д а н и э л ь (коснулся маятника — он два раза качнулся и замер). Дамы и господа, сотрите паутину с души своей — неужели вы не чувствуете, как живой комочек вашего сердца беспомощно бьется в сетях сытого безразличия?.. По-моему, так вы когда-то учили нас с Грэмом? (Поднял руку в шутливом жесте всепрощения.) Мир прошедшему и благодарение грядущему!.. (Одну из трех свечей отдал ему в руки.)
Дядюшка Грегори, помедлив, шаркая своими шлепанцами, уходит со свечой в руках.
К л о э т т а. Мне кажется, ты не очень любезно обошелся с хозяином.
Д а н и э л ь. Дядюшка Грегори — добрая душа, и ему действительно будет приятно угостить нас своим кофе. Старый ведун и знахарь с незапамятных времен наловчился всякой всячине, в том числе поджаривать кофейные зерна на маисовом масле. (Снял плащ, бросил его на перила мансардной лестницы.) Сегодня в твоем разговоре с госпожой Кримстон фигурировали некие экспедиционные бумаги, — надо полагать, Грэма.
К л о э т т а (внешне спокойно). Это его личные письма ко мне.
Д а н и э л ь. Где они?
К л о э т т а. Когда я решила иметь от тебя ребенка, я их сожгла. На алтаре памяти. (Усмехнулась.)
Д а н и э л ь. Я могу взглянуть на эти письма?
К л о э т т а. Пожалуй, наш разговор следовало бы начать в несколько ином русле. Ну, хотя бы начнем с того, что в знак благодарности за оказанную мне в злую минуту жизни поддержку я решила проявить великодушие, милый, и отпустить тебя на все четыре… ко всем чертям! С этого часа ты свободен от каких бы то ни было обязательств передо мной и волен в своих поступках. Как и я, разумеется. Извини, милый, но мне почему-то не хочется быть подопытным кроликом даже у собственного мужа.
Д а н и э л ь. У тебя появилась странная манера шутить.
К л о э т т а (вдруг взорвалась). Ты ведь знал! В глаза смотри — в таких случаях принято смотреть в глаза матери, — знал, что он должен родиться уродом?! Почему же вы молчите, почему не отвечаете своей пациентке, господин Советник?
Д а н и э л ь (тихо). Нет, Клоэтта. Я готов поклясться перед богом…
