Пьесы молодых драматургов полностью

Гул проносящегося где-то поезда. Бешеный перестук колес. Цыпкину скрывает темнота. Свет на  Д е б р и н а.

Д е б р и н. Граждане судьи, граждане! Что происходит с нами, с ними? Почему эти нецелованные девочки предпочитают держаться бандершами, прошедшими огонь и воду? Почему мы стыдимся, как вины, беззащитности сердца?.. Семнадцатилетняя девочка — я любил ее долго, смешно до слез — сказала однажды: «Чтобы жизнь не разбила твои мечты, разбей их сам и живи без иллюзий» Это проще — без иллюзий. Суперстиль — без и без. Суперменистые мальчики, супертрезвые девочки. И идет игра в супермодную шпану — измени, раз изменяют, предай, чтоб не предали: все такие, век такой! Ворота этих девочек заранее вымазаны дегтем. Как приглашение к подлости. Как провокация на подлость… В дневнике моего деда есть строки о предвоенном лете в Берлине. Все исподволь приспосабливалось к войне — бравые женщины носили модные шляпки-каски, а модная обувь грубела, привыкая быть солдатскими бутсами. Девочки, не приспосабливайтесь! Мальчики, не привыкайте! Мы живы, пока жива наша боль, наша совесть, любовь… (Читает стихи.)

Тишина. Соловьиное пение. Высвечивается еще фигура — не спит  п р о к у р о р. Надо сказать, что эти сцены носят ирреальный характер, это внутренние «ночные» монологи человека — разговор с собственной совестью, миром, людьми в состоянии полного сценического одиночества.

П р о к у р о р (слушает птиц). А скольких людей в эту ночь будят не соловьи — боль в сердце: от обиды, хамства, от каких-то хамок с перекрестка?! Нет, корреспондент, можете считать меня не женщиной, но есть баррикады, на которых я умру, не дрогнув: нормой отношения человека к человеку может быть единственное — нежность. И если мы выиграем этот бой, то когда-нибудь будут судить за то, что человек сказал человеку неласковое слово… Что молчите? Скажите, что произошла ошибка, и мы осудили добрых, хороших, случайно оступившихся людей…

Д е б р и н. Неужели вы сами в детстве не дрались?

П р о к у р о р. Дралась. Там, на шоссе, стояла наша пушка. Мне было тринадцать, а судье — девятнадцать. Но, наверное, он тоже был наивным подростком, если верил, что шестью снарядами остановит танковый корпус.

Д е б р и н. Остановил?

П р о к у р о р. Да. То есть они сами остановились, вычислив по логике взрослых, что перед ними мощный противотанковый заслон. Тут ведь озера кругом, болота — другой дороги на Москву нет.

Д е б р и н. Вы сказали сейчас самое сильное в защиту подростков: они способны на поступки, от которых заходит в тупик ум взрослого.

П р о к у р о р. Ну, тут можно сказать сильнее — глупая, мол, мелюзга! И вообще, да не судите корову, съевшую цветы, ибо не ведает, что творит. Вам не кажется, что это еще унизительней? И человека нельзя лишать главного, что отличает его от коровы, — права отвечать за все?

Д е б р и н. Ну, отсидят. С воровками, спекулянтами, своднями. Станут лучше?

П р о к у р о р. Нет. А где выход? Красная цена делу — два дня. А мы тянули его до отупения. Все впустую — разговор глухих! Выход где? Что молчите?

Дебрина скрывает темнота. В луче прожектора  Л и л я — не спит на дежурстве.

Л и л я. Я же хотела выступить в суде…

П р о к у р о р. …свидетелем обвинения или защиты?

Л и л я. Скорее — обвинения. Будем откровенны — они не дают повода обольщаться: двоечницы, прогульщицы, хамки. Такие люди — бедствие нашего общества. Куда девать их — убить? Как быть, если вечно среди живущих есть некрасивые люди? Первый закон этики гласит: вы можете не уважать человека за его личные качества — глупый, грубый. Но в каждом человеке вы обязаны чтить человека. Это закон моей профессии — перевязывают рану даже врагу…

Радиоколлаж реплик, уже прозвучавших в суде: «А если это человек некультурный?», «Не человек он!», «Сорняк!», «Крендель с ногтем!»

П р о к у р о р. Тих-ха! Напоминаю свидетелю — вы уклоняетесь от темы.

Л и л я. Нет-нет, я всего лишь уточняю, почему в этом вагончике убеждены — бить плохого человека можно. Ведь плохих всегда и с древности бьют. А все мы, боюсь, в чем-то да плохи. Я, врач, обвиняю — преступник социально опасен, ибо убежден в своем праве плюнуть в лицо ближнему или нажать кнопку для уничтожения плохой нации.