С у д ь я. «В годы Великой Отечественной войны…» (Захлопывает папку. Молчит, сняв очки.) В годы войны, а конкретно в сорок первом… (показывая на прокурора) вот Оля наша… наша Оля, знаете. (Молчит, волнуясь.)
Все смотрят на прокурора. Та деловито — устали глаза! — протирает глаза под очками. Прячет лицо — из-под сдавленного ладонями лица вырывается, кажется, ее обычный резкий смешок. Быстро выходит из зала, пряча сдавленные рыдания. Все молчат.
Домой идите, девочки. Суд окончен.
Выходит из-за стола, из зала — на улицу. Присев на ящиках у ларька, пытается закурить — руки не слушаются. Дебрин дает ему прикурить. Молча курят. Девочки, оцепенев, сидят на своих местах.
М а т ь Ц ы п к и н о й (идет к дочери). Долго ты меня будешь мучить, халява?! (Замахивается на дочь — обнимает, плачет.)
П а ш и н а (улыбаясь, с узелком идет к дочери). Я тебе пирожков напекла — пеку ночью… одна. (Роняет пирожки, оцепенев.)
И н г а (обняв отца). Папа… папка!
М а л я р к а (обняв и раскачиваясь, успокаивает рыдающую Галю). Держись… ты мать! Ты мать… держись!
Раскаты грома — гроза. В зале темнеет. Судья и Дебрин курят у ларька. Выхваченное из полутьмы лицо судьи…
С у д ь я. Ночь сочинял — курам на смех… Там, в сорок первом, нашу деревню расстреляли. Вывели баб на расстрел, а они, как львы, на пули скачут — детей заслоняют. Не судил бы я женщин! Судим их — мужики! А они родят и на крест пойдут… О, идут!
Хватившись судьи, к нему идут зареванные д е в о ч к и и их р о д и т е л и.
Ц ы п к и н а. Я… я… землю есть буду!
С у д ь я (в гневе). Цыпкина, вон! Смилуйся, сгинь! Вот вы у меня где (пилит себя ребром ладони по шее), вот! Видеть вас не… Марш по домам!
Шум накрапывающего дождя. Девушки жмутся ближе к судье. Адвокат раскрывает зонт.
З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а (прикрывшись от дождя газетой). Передохнуть дайте! Ступайте… марш! Нервов нет?!
З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а. Вы любого доведете… вы… вы!.. (Умолкает, сунув под язык валидол.)
И н г а (сняла с себя куртку, укрыв отца). А на воле дождь…
А р б у з о в а (раскрыв зонт над Верой и Галей). Развезет теперь окопы-то…
З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. Да расходитесь наконец! Не насиделись в суде? Марш!
З и н а (плачет). Я читала! У меня была собака — мы гуляли… Потом папа ушел… Я читала!
С у д ь я. Уйдите — прошу… Люди вы, люди, к плохому привычны, а от хорошего плачете?.. Идите, девочки, — промокнете. Ноги простудите.
Сильный шум дождя. Никто не уходит. Стоит, замечтавшись, под зонтиком адвокат. Притулились под одним плащом малярка, Пашина, мать Цыпкиной, Дебрин отдал свою куртку женщине-заседателю, та укрыла Зину. Спряталась под газету старуха Грибова. Жмутся друг к другу. Мокнут под дождем. Молчат. Тот момент единения людей, когда разойтись невозможно. Судья однообразно мычит какую-то ноту, подставив дождю мокрое от слез лицо: «М-м… а-а… мм… а-а-а!»
