Пьесы молодых драматургов полностью

Радиоколлаж реплик: «Два раза по печени — как шелковый!», «Не человек он! Мало дали!», «Мётлы! Размалевались, как уличные!»

«Размалевались, как уличные!» Я похожа на уличную? А на мне, простите, косметики больше. О, это хитрое промтоварное сооружение — беззащитная женственность! Поймите наконец, они не злоупотребляют косметикой — наоборот, употребляют ее мало, неумело, впервые. Это подростки — это их стиль: они все делают плохо, потому что всё впервые. У Льва Толстого есть слова о «пустыне отрочества». О людской пустыне и одиночества среди людей. Это правда. Дети защищены от одиночества беспамятством природы. Взрослые тоже по-своему защищены от него — проектами городов будущего, делами, практицизмом. И знаете, Оля, я иногда думаю, что подростки самые нормальные люди среди нас — они, как подсолнух, тянутся к людям. И каким-то инстинктом будущего угадывают тайну живой воды: все мертво — книги, Бетховен, культура, — если люди равнодушны к людям. Господи, подросток молит о любви, как о воде в пустыне! Полюбите его — ради вас он оделся эффектнее пугала. Он не жалел труда, сооружая такие вульгарно-кричащие джинсы, что уже теперь-то вы заметите и полюбите его. Все для вас — щедрость краски на веках, отборные хохмы, лучшие в мире ужимки: полюбите меня! А потом у себя в кабинете я ставлю диагноз — мания уродства. Это сугубо подростковая болезнь. В семнадцать лет Ив Монтан пытался покончить с собой из ужаса — он урод! И я часами уговариваю их в кабинете: не бегайте за каждым прохожим и не грозите вслед кулаком за то, что не полюбили, — у вас совсем не кривые ноги и не свиные бусинки-глазки. Будет ли понят смысл этой муки — пробиться через пустыню к людям?

П р о к у р о р. Где выход? Давайте хотя бы во сне поменяемся местами — судите их сами. Где выход?

Л и л я (растерянно). Не знаю. Все впустую — разговор глухих?! Нет, во сне все легко — сейчас я совершу чудо: мы возьмемся за руки и вместе пробьемся через пустыню. Поднимайтесь, люди! Этой ночью мы придем в серебряный город. Мы будем жить среди самых лучших людей, если полюбим друг друга. Мы пробьемся — в дорогу!

Резкий, сильный свисток паровоза. Шум, крики в темноте.

Голос конвоира: «Дор-рогу! Дор-рогу!»

Свет. Утро. Зал суда. Усиленный наряд  к о н в о я, отжимая толпу, вводит  И н г у  и  З и н у. Здесь все, кроме Лили и матери Инги. Р о д и т е л и  подсудимых с вещами. У  м а л я р к и  полиэтиленовый пакет с апельсинами.

П а ш и н а (бежит за дочерью). Зина! Зина!

К о н в о и р. Па-асторонись! Дорогу!

Б е л о в (пытаясь прорваться сквозь конвой). Маме лучше… Я поеду с тобой! Мы будем вместе!

Конвоир с силой удерживает Белова, не подпуская к дочери.

И н г а. Папка, не плачь… не плачь, папка!

З и н а. Отцу не пиши… Элементы копи себе на шубу! С толстым мехом бери!

Д е б р и н (пытаясь передать Зине апельсины). Зина! Пиши мне в редакцию! На редакцию! Зина-а!

З и н а (матери). С толстым мехом! Запомнила? С толстым!

И н г а. Папка, держись… я вернусь, папка!

Б е л о в. Я поеду с тобой! Доча! Доча-а!

П а ш и н а. Зина… я одна? Я одна… Зина?!

К о н в о и р. Ат-ставить разговоры! Дорогу!

С т а р у х а  Г р и б о в а  исподтишка крестит девушек в спину.

Все занимают свои места.

С е к р е т а р ь. Встать! Суд идет!

Все встают. Входит  с у д е й с к а я  к о л л е г и я.

С у д ь я. Сесть. (Молчит.) Мда. Ну, все уже всё сказали, и подсудимые выступили лихо. Но бывает, что в последнюю минуту человек понимает… В нарушение порядка (адвокату) — вы извините? — предоставляю последнее слово подсудимым еще раз. Пашина Зинаида Борисовна.

З и н а (встает). Торжественно обещаю искупить самоотверженным трудом на благо… эт, куда Родина пошлет… эт… хм, ну! (Тупо изучает потолок. Садится.)

С у д ь я. Цыпкина Василиса Юрьевна.

Ц ы п к и н а (улыбчиво оглядывает зал. Малярке). В последних словах, значит, кланяйтесь от меня на стройке. Привет всем! Все. (Садится.)

М а л я р к а. И тебе кланяться велели — Дуня Сомина, теть Сима, Нина Бузакова. (Испуганно прикрывает рот, покосившись на судью.)

С у д ь я. Белова Инга Владленовна.