Губы Гермионы расплылись в улыбке — Люциус выглядел просто ужасно: подбородок у него был в крови, перепачканные волосы слиплись на концах, на щеках за сутки проступила щетина, под глазами залегли тени. Побоявшись представить, как же выглядела сейчас она сама, потому как лоб и щёки её, по малоприятным ощущениям, были покрыты какой-то уже засохшей коркой, Гермиона смущённо опустила взгляд и выкрутила краны, позволяя тёплым струям пролиться на их головы. Несколько минут они стояли под этим приносящим им очищение ливнем, закрыв глаза и подставив под воду лица, после чего Гермиона ощутила прикосновение пальцев Люциуса к её бедру, талии, груди, и невольно подалась ему навстречу, прижимаясь к нему, с наслаждением и жадностью впиваясь губами в его губы.
Какой прекрасной, какой упоительной, на фоне ужаса смерти и разложений ей показалась сейчас жизнь. Как она жаждала её, как она истосковалась по ней, за эти жалкие несколько часов в том ужасном, пропитанном бесконечными страданиями месте.
Люциус схватил Гермиону за талию, приподнимая вверх. Руки её обхватили его шею, ноги обвили бёдра и, прижав её спиной к прохладной каменной стене, он вошёл в неё, разнося по всему телу волны удовольствия, заставляя пальцы её отчаянно впиваться в его крепкие плечи, а рот — стонать его имя.
***
Через полчаса оба они, уже чистые и расслабленные, закутанные в тёплые банные халаты, вошли в комнату своей дочери. Роза ещё спала, сжимая своими пухлыми ручками Мими, и Люциус с Гермионой стали смотреть на неё, не в силах отвести глаз.
Только спустя минуты, полностью уверившись в том, что они с Люциусом наконец были дома, и что с Розой тоже всё было в порядке, Гермиона устало опустилась в кресло в другом конце комнаты.
— Как… — набравшись мужества, выдохнула она, устремив свой взгляд на Люциуса. — Как ты выжил там? Как не сошёл с ума?..
— Я думал только о том, что не имею права сгинуть в этих стенах, — ответил он. — Я знал, что путь мой не кончается там, и что дементоры не получат мою душу так просто. Ну, уж нет… Чью угодно, но только не мою. Не Малфоя.
Воцарившееся в комнате молчание прерывалось лишь отдаленным щебетом обитавших в саду поместья птиц.
— Ты был во всём прав, Люциус, — сказала наконец Гермиона. — Во всём. И в том, что Керберос — это Ральф и в том, что Мирелла пытается отомстить тебе…
— Это уникальное качество и отличает Малфоев от всех прочих: мы всегда чувствуем, когда нам угрожает опасность, — усмехнулся он, подходя к Гермионе и принимаясь гладить её по голове. — Бывают, правда, внешние обстоятельства, которые вводят в заблуждение, заставляют сомневаться в собственном чутье… Но вся произошедшая сейчас ситуация, в очередной раз позволила мне убедиться в том, что доверять я должен отныне только себе.
— И меня, — вздохнула Гермиона. — Меня она тоже убедила в том, что доверять я должна только тебе.
— Ну, вот видишь, как всё прекрасно сложилось, — наклонившись, он заключил её лицо в ладони и поцеловал в лоб. — Значит, всё было не зря.
— Прости, что в какой-то момент я поддалась их козням и усомнилась в тебе.
— Ничего, — мягко произнёс он, продолжая гладить её по волосам. — Просто больше никогда так не поступай…
— Нет, — Гермиона замотала головой. — Нет, на этот раз я всё поняла, уверяю тебя.
— Я не сомневаюсь, — улыбнулся он, проводя пальцами по её щеке. — Ты ведь у меня умная.
И, взяв Гермиону за подбородок, он притянул её лицо к себе, оставляя поцелуй на её губах. Затем он предложил ей руку, и она позволила ему увести себя в их спальню.
— А теперь, моя радость, — вздохнул Люциус, когда дверь за ними закрылась. — Я бы хотел услышать историю о том чудесном письме, которое так ловко выманило тебя из лаборатории два дня назад.
— Ах, это такой кошмар, Люциус! — Гермиона прижала руки к своим щекам, ощутив, как их обдало жаром. Она села на кровать, и он опустился рядом, не спуская с неё своего, несколько насмешливого теперь взгляда. — То письмо было написано от лица трёх сбежавших эльфов. Оно было таким правдоподобным! Мне даже не пришло в голову, что это может быть… И я побежала… побежала спасать их… несчастных маленьких эльфов!
Губы Люциуса изогнулись в несколько злорадной, хотя и старательно сдерживаемой им, улыбке, и, ощутив, что способна расплакаться, Гермиона отвела взгляд.
— Но почему ты поехала туда сама? — спросил он. — Я могу понять, почему ты не сообщила мне, но почему ты не отправила туда кого-то из моих помощников, как мы делали это всегда?
— Потому что письмо пришло именно на моё имя и… честно говоря, я уже однажды ездила так, Люциус, — боязливо произнесла Гермиона.
— Что? — выдохнул он, меж бровей его пролегла суровая складка.
