Петр Чайковский полностью

В это время в Каменке младших племянников композитора обучала языку англичанка Марта Иствуд (Мartha Eastwood), которую в семье называли Марфа Фоминична. Возможно, он мог присутствовать при этих уроках и практиковаться. Но занимался Чайковский самостоятельно и достаточно серьезно, имел для этого небольшую библиотечку: учебник с многочисленными пометами композитора в виде пояснений, переводов английских слов, преимущественно на французский язык[548], словари[549], а также книга англо-французских разговорных диалогов[550]. Позже для изучения языка Чайковский приобрел четыре выпуска журнала «Наши дети» (за январь, март, апрель и май 1884 года[551]), издававшегося Сувориным и предназначенного для изучения английского языка русским юношеством и детьми младшего возраста.

К концу 1883 года композитор осуществляет свою мечту: «Представь себе, Николушка (Конради. – А. А.) мой милый, что я на старости лет пресерьезно стал заниматься английским языком и дошел до того, что “Копперфильда” читаю в подлиннике. Это доставляет мне несказанное удовольствие»[552].

Видимо, занятия в какие-то моменты прерывались, затем возобновлялись, что было свойственно натуре Чайковского. Об изучении композитором английского языка в течение 1884 года также свидетельствуют его дневниковые записи, сделанные весной того года[553], и письмо Надежде фон Мекк: «…между прочими моими занятиями я здесь имею возможность довольно много времени отдавать английскому языку, в котором мои успехи очень значительны; теперь я уж без затруднения и без ежеминутного заглядывания в лексикон могу читать Диккенса, романы которого в подлиннике приобрели для меня новую прелесть. Теперь я с величайшим удовольствием читаю “Копперфильда”»[554]. Петр Ильич не обманывал – в его личной библиотеке сохранились издания романов Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба»[555] и «Дэвид Копперфильд»[556] с его многочисленными пометами.

В Каменке в первых числах июня 1880 года Чайковский получил письмо от Юргенсона. В нем Петр Иванович сообщил, что Николай Рубинштейн назначен главой музыкального отдела Всероссийской промышленно-художественной выставки, посвященной 25-летию царствования Александра II и освящению воздвигавшегося уже более полувека храма Христа Спасителя. Выставка должна была состояться весной 1881 года. Юргенсон был назначен помощником Рубинштейна и передал просьбу написать сочинение на выбор из следующих вариантов: увертюру на открытие выставки; увертюру к 25-летию царствования Александра II или «Кантату в каком угодно стиле или форме, но с оттенком духовной музыки, но непременно православной, на открытие Храма Спасителя»[557]. Далее Юргенсон добавил: «Конечно, за деньги»[558].

На это предложение композитор ответил: «Душа моя! Ты, кажется, думаешь, что сочинять торжественные пиэсы по случаю выставки есть какое-то высочайшее блаженство, которым я поспешу воспользоваться и тотчас же примусь изливать свое вдохновение, хорошенько не зная, где, как, что, зачем, когда и т. д. Я не двину ни одним пальцем до тех пор, пока мне чего-нибудь не закажут. Если хотят, чтобы я написал на текст что-нибудь вокальное, – пусть пришлют текст какой угодно (по заказу я готов хоть объявление провизора Чайковского о мозольной жидкости положить на музыку); если хотят, чтобы я написал что-нибудь инструментальное, пусть напишут, что именно, в какой форме и для иллюстрирования какого события. Вместе с тем необходимо, чтобы 1) назначили определенную цену с точным указанием, где и с кого могу ее получить, и 2) назначили определенный срок. Итак, узнай все это, переговори с кем нужно и решай. Все это я требую не по капризу, а потому, что иначе не могу сочинять подобные вещи, т. е. всякие торжественности, как когда мне точно и ясно скажут, чего им от меня нужно, за какую цену и к какому сроку. <…> Ты мне предоставляешь выбор того или другого торжественного события, как будто я могу прельститься одним из них! <…> Представь себе, что я бы уж успел вдохновиться и написать торжественную увертюру на открытие выставки. Что ж бы вышло? Оказывается, что великий Антон с своей стороны что-то наантонил. Куда ж я бы делся с своим маранием?»[559]

Петр Иванович, знавший характер Чайковского уже не один год, пытаясь успокоить композитора, начал свое следующее письмо с цитаты из оперы «Евгений Онегин»: «Милый мой! Позволь тебе спеть: “Ты не прав, ты не прав!”»[560] – и попытался разъяснить другу, что именно ему, а не Антону Рубинштейну первому предоставили выбор и т. д. Композитор ответил: