«Возвращаюсь к Алеше. Я получаю от него очень невеселые письма, и это удваивает мое сокрушение по нем. Бедный мальчик! нелегко ему достается служба на пользу государства. И ведь это на много еще лет! Мне кажется, что я никогда не привыкну к его отсутствию; ежеминутно мне приходится вспоминать его и чувствовать, какого необходимого друга я потерял в нем. Он так хорошо знал все мои привычки, он так умел в каждый момент моей жизни быть мне нужным и полезным, что никакой другой хотя бы самый усердный слуга не может мне заменить его. А между тем у меня теперь такой хаос в моем маленьком хозяйстве, что я недоумеваю, как суметь обойтись без слуги. При Алеше я знал, что каждая нужная мне бумажка, каждый предмет, в котором во время занятий встретится надобность, – систематически расположены каждый в своем месте. Будучи страшно рассеян и вечно погружен в свои музыкальные комбинации, я нуждаюсь, чтобы около меня был кто-нибудь пекущийся обо мне и обо всем моем достоянии. Теперь я совершенно потерялся. Из увезенного мной из Каменки платья и белья 1½ месяца тому назад теперь оказывается только половина, куда девалось все остальное, – не знаю и не понимаю. Приходится сделать над собой усилие и обратить на все это внимание, но, к сожалению, мне легче написать 40 симфоний, чем соблюсти порядок в моем крошечном достоянии»[568].
Чайковский относился к Алексею вовсе не как к прислуге, а как к близкому человеку, испытывал дружеские или даже скорее отеческие чувства. Композитор активно занимался его образованием – Алексей много писал, читал, занимался арифметикой и даже французским языком. Петр Ильич брал его с собой в музеи и театры. Когда Алексей начал служить, Чайковский навещал его в казарме, помогал деньгами и даже познакомился с его полковым командиром, супруге которого композитор иногда аккомпанировал.
Военная служба Алеши закончилась внезапно. В начале января 1883 года, после побывки у родных, перебравший лишнего Софронов отправился не в казарму, а в «нумера». После этого он обнаружил пропажу всех денег и серьезные проблемы со здоровьем – следствие тяжелейшего отравления. Чайковский, узнав о «приключениях» Алеши, писал:
«Леня!
Получив твое письмо и поначалу увидев, что с тобой случилось несчастье, я было ужасно испугался, но, прочтя до конца, успокоился. Это даже хорошо, что ты попал в нумера, а не в казармы. Кто знает – быть может, в пьяном виде ты бы что-нибудь наскандальничал в полку, и это было бы гораздо хуже. Разумеется, очень жаль денег, – но это все-таки лучше, чем какая-нибудь история в полку. Пусть это послужит тебе уроком: отчего иногда и не выпить, но до безобразия напиваться нехорошо. <…> Смотри же,
Петр Ильич сильно переживал из-за здоровья своего подопечного, однако именно оно стало поводом для сокращения срока службы Алексея, который сначала получил отпуск, а затем был признан «непоправившимся» и был уволен в запас.
13 февраля 1881 года в Мариинском театре состоялась премьера оперы «Орлеанская дева», дирижировал Эдуард Направник, партию Иоанны исполняла Мария Каменская, Лионеля – Ипполит Прянишников, Дюнуа – Федор Стравинский. Спектакль прошел с большим успехом. Все происходившее в тот вечер Чайковский подробно описал в письме Надежде фон Мекк:
«Тяжелый день прожил я 13-го числа. С утра я уже начал волноваться и терзаться страхом, а к вечеру я был просто подавлен тяжелым чувством тревоги и беспокойства. Но с первого же действия успех оперы определился. Каменская пропела всю сцену с ангелами великолепно, и меня вызвали после 1-го акта восемь раз. Второе действие тоже очень понравилось. 1-я картина 3-го вызвала бурю рукоплесканий. Гораздо меньше имела успех 2-я картина; марш и вообще вся эта сцена была обставлена так мизерно, грязно и жалко, что другого и нельзя было ожидать. Зато 4-е действие опять очень понравилось. Всего я был вызван 24 раза.
Пресса отмечала успех оперы у публики, однако к самому сочинению отнеслась достаточно скептически, наиболее саркастичен был Цезарь Кюи: «Читатели уже знают, что первое представление “Орлеанской девы” сопровождалось небывалым еще у нас успехом. Пусть этот успех продолжается, пусть под его влиянием г. Чайковский воспрянет, пусть он отдохнет от своего торопливого ремесленного, неустанного творчества, пусть отдых освежит его истощенную фантазию, и тогда, собравшись с новыми силами, пусть он обогатит искусство произведениями, более достойными его таланта»[571].
