Конечно, во многом испытаниям систем «Найк‑Зевс» не хватало зрелищности – всего того, что позволяло бы и неспециалистам (а особенно тем, кто финансировал эту программу) отличить успех от неудачи. После очень эффектного старта противоракеты из шахты и ее ухода к цели не происходило ничего из ряда вон выходящего: ни взрывающейся у всех на виду (или хотя бы на виду кинотеодолитов) боеголовки баллистической ракеты, ни падения ее осколков. Сам же результат испытания, в процессе которого не происходило никаких подрывов ядерных боезарядов, а место перехвата находилось над океаном в сотнях километров от места старта, фиксировался радиолокаторами. В этом смысле испытания В‑1000 с ее «шариковым» боезарядом выглядели намного более эффектно.
И все же в 1963 году командование армии США высказалось за немедленное производство и развертывание системы «Найк‑Зевс». Однако эти предложения сразу же отклонил министр обороны США Макнамара, считавший, что эта система имеет массу принципиальных недостатков, да и просто неперспективна из‑за того, что была не в состоянии отразить массированный удар баллистических ракет. А именно такой удар в те годы занимал основное место в стратегических планах военных и государственных руководителей.
Впрочем, совсем отказываться от системы «Найк‑Зевс» не стали. В 1963 году полностью построенный комплекс был введен в строй на тихоокеанском атолле Кваджелейн и последующие несколько лет служил для испытаний средств противоракетной обороны. Выполнявшиеся на нем пуски противоракет – не только комплекса «Найк‑Зевс», но и последующих «Спартана», «Спринта» и других – постоянно находились в центре внимания как политических и военных руководителей многих стран, так и всех мировых военно‑технических изданий. Частое появление в специализированных журналах и газетах на Кваджелейне сфотографированных стартующих противоракет и ярких схем перехвата ими ядерных боеголовок позволяли советским специалистам делать определенные выводы и в какой‑то степени судить о состоянии подобных разработок у нас.
Наши же достижения в области ПРО в начале 1960‑х годов, несмотря на всю их эпохальность, долгое время не получали никакой огласки и должной оценки. Что‑то можно было объяснить секретностью – ведь лидерство обязывало хранить свои тайны. Да и от 4 марта до полета в космос Юрия Гагарина прошло всего несколько недель, что затенило столь же триумфальный успех противоракетчиков.
Лишь осенью 1961 года министр обороны Р. Я. Малиновский с трибуны 22‑го съезда КПСС сообщил, что проблема противоракетной обороны у нас решена, а в середине июля 1962 года Н. С. Хрущев в одном из интервью аккуратно поделился информацией о том, что «наша ракета умеет попадать в муху в космосе».
Но с другой стороны, если бы подобное достижение было поднято на щит нашей пропагандой, то результат этого мог оказаться совершенно неожиданным. Каким?
25 мая 1961 года, отойдя от традиций своей страны, президент США Джон Кеннеди обратился со вторым в течение года посланием о положении в стране. Причина этого крылась в гигантской волне подъема симпатий к СССР, которой после полета Юрия Гагарина был охвачен весь мир.
В своем послании Кеннеди сказал:
Как известно, результатом этого послания стало начало работ по программе «Аполлон». Что было бы в случае интенсивной рекламы нами успехов еще и в противоракетной обороне, теперь можно только гадать…
А тогда – весной и летом 1961 года – пуски В‑1000 по мишеням производились еще не один раз. При этом головные части баллистических ракет‑мишеней Р‑5 и Р‑12 стали оснащаться более развитой системой регистрации факта поражения их головной части. В итоге общее количество уничтоженных противоракетой В‑1000 боеголовок достигло одиннадцати. Можно было переходить к еще более сложным экспериментам.
