В середине марта, когда распутица сделала невозможным любое передвижение, Карл дал, наконец, отдых своей армии. Европа аплодировала ему: шведский герой пересек всю Польшу без единого серьезного сражения. При европейских дворах никто уже не верил в победу Петра, — что можно сказать об армии, которая пускается наутек во главе с самим царем, бросив укрепленный водный рубеж и крепость, едва к ней приблизилось восемь сотен шведских драгун?
Остановка на зимних квартирах обошлась Карлу дороже зимнего похода — солдаты мерли от холода и дизентерии. Продовольствия кое-как хватало — шведы научились отыскивать крестьянские тайники: они втыкали в землю вокруг деревень шесты с крюками; вытащенный наружу клок соломы служил верным признаком того, что под землей находится тайник. Местные жители не оказывали никакого сопротивления. Зато казаки и калмыки донимали шведов внезапными наскоками. Война велась безо всякой пощады: и шведы, и русские сжигали в избах захваченных пленных.
Шведские генералы корпели за штабными картами, намечая маршруты и рассчитывая переходы. Король подбадривал их: «Теперь перед нами открывается великий путь на Москву». Генерал-квартирмейстер Гилленкрок однажды возразил на это, что до Москвы все же еще далеко. Спокойная улыбка Карла осталась безмятежной: «Не тревожьтесь. Стоит нам выступить, и мы непременно дойдем до цели». Курьеры повезли приказ Левенгаупту: разорить хоть всю Ливонию, но собрать как можно больше провизии и боеприпасов, вместе с лошадьми и подводами, и идти на соединение с королевской армией.
Петр зимой тоже хворал — на этот раз к лихорадке прибавилась цинга. Врачи давали царю ртуть и советовали сидеть дома. Но дела не давали отдохнуть и поправиться, булавинский бунт требовал от Петра ежедневной изнуряющей работы. Князю Василию Владимировичу Долгорукому, отправленному на Дон, царь поручил мятежные городки жечь без остатка, людей рубить, а заводчиков бунта колесовать и сажать на кол, — ибо сия сарынь, кроме жесточи, ничем не может унята быть.
В марте пришли тревожные вести с Украины — генеральный судья Василий Леонтьевич Кочубей открыто обвинил гетмана Мазепу в измене. Старого верного Мазепу! А доказательств никаких — только бросил тень на заслуженного гетмана перед самым нашествием! Кочубея строго допросили, и выяснилось: наябедничал генеральный судья, мстит гетману за то, что тот соблазнил его дочку Матрену. Мазепа не стал отпираться, подтвердил не без тщеславия: да, ему шестьдесят четыре года, он страдает подагрой, но и теперь так же легко завоевывает женские сердца, как и дружбу мужчин. Что делать, полюбила его девушка без памяти. Но он, Мазепа, не хотел бесчестить имя генерального судьи. Когда Матрена самовольно убежала к нему от родителей, сказал ей откровенно: сама знает, как сердечно он ее любит: еще никого на свете не любил так. Его б то счастье и радость, чтоб жила у него. Однако скрепя сердце отослал дивчину назад к отцу. Вот и вся история, а верность Мазепы государю всегдашняя и неизменная. Разгневанный, Петр выдал Кочубея гетману в его волю. Генеральный судья поплатился за донос головой.
В середине «лечебных трудных дней, обессилев от лекарства, как младенец», Петр занялся еще и своим парадизом — пригласил переехать в Петербург свою сестру Наталью Алексеевну, двух сводных сестер, Марфу и Феодосию, двух вдовствующих цариц, Марфу и Прасковью, а заодно множество бояр и купцов. А от царского приглашения как откажешься? Никому не дозволено было отговариваться ни годами, ни делами, ни нездоровьем. Ехали в царево болото неохотно, предвидя траты на строительство новых домов и немыслимые цены на привозимые издалека продукты. Многие на переезде разорились в дым. К тому же скука на проклятом болоте немилосердная — развлечений никаких, а чтобы по примеру царя прыгнуть в лодку и кататься по морю, об этом и в мыслях ни у кого не было. Вечером из дому шагу ступить страшно: по улицам шныряют волки, что ни день, слышишь: то в караульне у Литейного двора серые разорвали в клочья двух солдат, то на Васильевском, возле дворца губернатора Меншикова, женщину загрызли… Купцы и лавочники нашли утешение в возможности заламывать цены за свои товары. Рабочие, отбывшие свой срок на строительстве и не имевшие сил и средств на обратную дорогу, устраивались на строительство частных домов и возводили лачуги для себя. Петр для поощрения откликался на любое приглашение, от кого бы оно ни исходило: приходил заложить в кладку первый камень и выпить чарку за здоровье новоиспеченного петербуржца.
Данилыч торопил царя с приездом в армию, и Петр, в конце концов, запретил ему звать себя без крайней нужды — хотел все-таки долечиться. А чтобы было чем Данилычу заняться, приказал опустошить земли от Пскова до Смоленска. Светлейший перестарался: не только выжег указанные земли, но и на всякий случай выселил из Дерпта тамошних жителей, а город разрушил до основания.