Хороший мужичонка, этот Николай Константинович. Хоть и дурачок. Приютил племянника, который вот-вот умереть должен, и возится с ним, как дурень с писаной торбой.
Альберта Петровича подрядил в шахматы с ним играть.
Альберт Петрович, как любой человек, который не общается с другими людьми, имеет трудности, когда нужно отказать. В самом деле, как отказать человеку, если ты не общаешься с людьми. Поэтому он просто зарядил конский ценник.
А Николай Константинович, дурачок, возьми да и согласись. Широка Россия, много в ней всяких сумасшествий закопано по городам и селам.
Сестру очень любил Николай Константинович, а племянник на нее похож как две капли воды.
Альберт Петрович не очень понял, как тот факт, что кто-то на кого-то похож, может стоить столько времени, денег и усилий. Но отказываться не стал.
Видите ли, в нашем мире перемещаться приходится все-таки не только во времени. Все-таки ведь приходится перемещаться и в пространстве. А как при этом не шевелиться? Только в старом жигуленке.
Старые жигуленки хороши тем, что они помогают не перемещаться во времени и со скрипом как-то помогают не особо перемещаться в пространстве.
Поэтому Альберту Петровичу требуется, чтобы жигуленок работал.
Один в них минус: в такую жару люди в старых жигуленках очень потеют, потому что нету кондиционера.
Но так как Альберт Петрович за рулем не шевелится, он и не потеет почти.
Я редко помню свои сны. Помню только, что снилось что-то, а что – не помню.
Но в детстве, когда у меня была температура, мне приснился один сон, который я запомнил. Почему-то снилось мне, что я вижу себя маленького со стороны. Иду я вдалеке по пескам. Пустыня, что ли, какая-то. И жара стоит нечеловеческая, как сейчас на улице.
В этот момент начинается занудная музыка. Не музыка даже, а заунывный такой звук, как будто на скрипке кто-то тянет смычком по струне – все громче и все настойчивей. Настолько настойчиво, что в какую-то минуту начинает казаться, что струна металлическая. Громко-громко и металлически-металлически. Если бы музыку можно было засунуть в рот, от такой музыки кровь пошла бы.
И вдруг – бабах – на маленькую фигурку начинает сыпаться песок. Со всех сторон. И вроде бы я смотрю на нее со стороны, но и у меня на зубах песок, и вокруг песок, и в ушах песок, и в носу песок.
Не пошевелиться, и я боюсь дышать. Чтобы не всосать тонны песка. Я и не дышу вовсе. И потому задыхаюсь. Но почему-то ни задохнуться до конца не могу, ни умереть, ни дышать не могу, ни шевелиться, ни видеть, ни нюхать, ни слышать.
Слышу только звук стальной струны. И понимаю, что это навсегда. И время теперь не имеет значения.
Сегодня мне опять этот сон приснился. Хорошо, что проснулся.
Мама очень удивилась, что будить меня не пришлось. Взмок только во сне. Скорее всего, от страха.
В офисе Ира. Пытается подлизываться. Зашла поговорить.
Что с ней говорить?
Я ей, в принципе, так и сказал.
Теперь увольняется и плачет. Точно, ее мама любит. Вечером будет ей жаловаться.
А ну ее. Пусть катится колбаской по Малой Спасской.
У меня другие планы на сегодня.
Надо с заказчиком встретиться, настроение его узнать. Это главное.
Еще раз листаю фотки квартиры.
Большая прихожая. Прямо из нее двери во все стороны, и гостиная есть. Лучшая в мире планировка. Из кухни и из гостиной вид на линию, из спален – в скверик с церквушкой.
Прокачусь-ка я до заказчика.
А Коляныч… Нет, ты послушай, ну, Серег. Коляныч коллекцию этих ботинок кладбищем называл.
Говорил, кого сбило, я его ботинки на стенку вешаю. Все, говорит, память о человеке.
Он и собачонка своего научил эти ботинки приносить.
Помогает, говорил, коллекцию пополнять.
Что?
А эти он пацаненку отдал, говорю же тебе. Ты чем слушаешь, а?
Говорю же, ноги у него мерзнут. Я трогал, они ледяные у него.
Кровообращение, что ли, нарушилось? Не знаю. Вот Колян ему для сугреву и натянул их.
Давай-ка для сугревчику и мы еще накатим. Ты даешь, в одно ухо влетело, из другого выпало.
Только давай Семеныча на диван отнесем, а то он пованивать начал.
Не. Я за руки, ты за ноги. Хэть. Тащим-тащим-тащим. Ну что ж ты? Давай я тебя подниму. Не. Семеныча оставь. Пусть так лежит. Так даже лучше, диван не провоняет.
У Альберта Петровича проблема. Он не может ее, ту самую, с хвостиком, представить лысой.
Смолоду Альберт Петрович, дабы не поддаться искушению, любую женщину на всякий случай представляет лысой. Сразу, как только первый раз видит.
Это очень, кстати, помогает не поддаваться разным искушениям – представлять людей лысыми. Даже кушать может расхотеться. Поверьте.
А вот ее представить лысой он не может. Видимо, хвостик важен. Без хвостика она – не она.
В общем, проблема у Альберта Петровича.
Лежит на диване и представляет. Оп-па, опять с хвостиком.
А может быть, он просто не уверен в форме ее черепа.
У меня такой проблемы нет. И у вас, думаю, тоже.
Я кого хочешь могу абсолютно лысым представить, даже самого себя.
Заказчик от удовольствия аж руки на животе сложил.
