Сидит, здоровенный такой, в своем огромном кресле, ручищи на животе, подбородок на груди, второй подбородок, который под губами, улыбается вместе с губами. Приятное зрелище – счастливый идиот достиг, чего хотел.
Вы, говорит, молодец. Вот прям молодчиночка, говорит. Через стол мне это говорит и пальцами по животу своему постукивает.
А я все жду, когда конвертик на стол ляжет. Он у него в ящике или в шкафу?
В шкафу. Встал, открыл, кинул мне так, что заскользило по столу. Конверт, с карточкой. Тут, говорит, хватить должно.
А сколько, спрашиваю?
Как же приятно. Сердце в малый таз ушло.
Да, говорю, хватает.
Мне и вправду хватает.
Встаю. Обнял меня. Примерно за пупок. Надо же, какой он могучий в своем кресле и какой мелкорослик на ногах, смешно даже.
Что же вы, говорит, в кедах на мотоцикле кактаетесь. Слово еще такое отыскал, кактаетесь.
Да, говорю, на «казаки» не хватает.
А он говорит, на таком моцике в мотоботах кататься надо, а не в казаках. Не «харлей» же. Хотя у меня, говорит, есть «казаки», мне велики, а вам могут быть как раз.
Примета плохая, говорю, ботинки дарить, к смерти вроде бы.
Смеемся.
В общем, иду с деньгами и в «казаках».
Кеды у него в мусорном ведре остались.
«Хаяба» ждет.
А я, знаешь, Серега, я, знаешь, тоже все для пацаненка сделаю.
Я его выхожу, веришь. И в шахматы он у меня чемпионить будет.
Это за Коляна, Серега, за него.
Пусть пацаненок счастливым будет, тогда и Коляныч счастливым будет. Где-то там.
Переверни Семеныча со спины, Серег. А то он храпит, слушать страшно.
Что я говорил-то?
Ну и хрен с ним, не помню.
Пойдем на «гелике» моем прокатимся, а? По пьяненькой, в лесочке, а? Ежиков подавим и домой, а?
Да шучу я. Сам дурак.
Давай за детей наших, а? За будущее, такскзать. Кровиночек там наших, и всякое такое…
Лей, в общем.
А! Вспомнил, я, знаешь, за пацаненыча этого перед Колянчиком в ответе. И я, знаешь, его не подведу!
Что?
А, да. Давай. За деток наших.
Альберт Петрович лежит и вспоминает. Встретил их как-то на Каменноостровском. Ее. И, видимо, ее сына. Большой такой. В кедах.
Альберт Петрович в жигуленке притаился и смотрит. А она хвостиком трясет, увальня этого за локоть дергает, говорит что-то. Как в классе у доски.
А он раздраженный такой, огрызается.
А она хвостиком трясет и что-то ему продолжает нудить. Вот из-за этого хвостика ее лысой и не представить.
А он разозлился, сел на мотоцикл, газанул и поехал. Большой такой, неуклюжий, на маленьком мотоцикле. На Альберта Петровича, кстати, слегка смахивает.
Альберту Петровичу стало скучно, и он уехал.
Дернуло же меня.
Вроде бы нормальный человек, а туда же. Это скорее Тохин поступок, а не мой.
Видимо, от радости на романтику потянуло.
Стою в ее парадке.
Я же в договоре адрес ее заметил. Вот и помчал на Римского-Корсакова.
Парадка какая-то странная, угловая со двора. Черный ход, что ли? Совсем на нее не похоже. Ее парадка должна быть с зеркального главного входа, чтобы изящно и можно было жмуриться в отраженье.
А тут грязная черная лестница. С огромными окнами. Поэтому душно даже внутри.
Зашел и стою. Мухи бьются в пыльное стекло. Жарко. Тихо. Дом как вымер. Что я тут делаю?
Уж раз пришел, позвонить бы. А я стою.
Скорее всего, я надеюсь, что она вдруг выйдет, а тут такой я. Скажу, что к знакомому иду. А потом скажу, что мне на знакомого плевать, потому что она тут, экий сюрприз. Айда, скажу, обедать. Отказы, скажу, не принимаются. Суд, скажу, рассмотрел ваши доводы и признал их необоснованными, поэтому отказы, подчеркну, не принимаются.
В общем, минут тридцать девять так простоял.
Идиот.
Теперь еду к Тохе. Будем празднично обедать за мой счет.
Канал Грибоедова, Садовая, Сенная, Садовая, Марсово поле, Троицкий мост, мой любимый вид…
У Тохи кабинет закрыт. Значит, клиент сидит.
Вламываюсь. Тохе очень не нравится, когда я изображаю фамильярность. Поэтому я все время так делаю. А сегодня особенно. Праздник же.
Смотрит на меня злобно и ладошкой такой раздраженный жест делает снизу-вверх, типа вали отсюда.
А я смотрю на нее. Вот она где, оказывается. И в самом деле, что дома-то делать в будний день да в такую жару.
Смотрит на меня и жмурится.
Какие у вас сегодня ботиночки симпатичные, говорит. Улыбается и жмурится. Прямо кошка на подоконнике.
Айда, говорю, обедать. Суд, говорю, не принимает доводов, поэтому обедать, подчеркну…
Запутался, в общем. Тоха только меня понял.
А она зажмурилась, посмотрела из-под пушистых ресничек на меня одним глазиком. Нет, говорит, завтра только смогу. Езжайте, мальчики, вдвоем. Вы же, говорит, оба голодные, а я вовсе и не голодна. Завтра проголодаюсь, пообедаем. Смеется и жмурится, не оторваться.
Тоха, гаденыш, обедать, значит, ее позвал. Ишь ты, гусь.
А пошла она в баню с ужимками своими дурацкими. Вот пусть и идут обедать.
А я квартиру куплю и буду оттуда из окна плевать на них.
Ладно, говорю, поехали, Антончик, обедать. Такое расскажу, закачаешься.
