Апсатыч, держи его! Здоровый, ё… Ватник мой накинь хотя бы и валенки… У него носок мокрый… Ведро с него сдерни…
Помчал. На Ивана Грозного похож в халате-то из-под ватника…
Апсатыч, пойдем и мы поглядим, что ль.
Куда ты? За Пёсделью? Куда ж ты без Пёсдели-то своей?
И я накину что-нить да за вами по-тихонечку.
Вот так лечащий врач, житель нашей парадной Фарид Юнусович пытался спасти нашего любящего дворника и сантехника Николаича.
Не согласен я до конца с Николаичем. Иногда новая технология очень даже к месту бывает. Когда вспомню, я вам скажу, был у меня какой-то пример на эту тему.
Я даже главу эту думал назвать «О пользе прогресса». Но так и не вспомнил пример, поэтому назвал как назвал.
А про то, почему Фарид Юнусович спасал Николаича, я чуть позже расскажу. Он все равно выбежал.
Я потихоньку все происшествие с разных сторон обрисую, а вы уж потом сами логику ищите. Пока пусть лучше вам кое-кто объяснит пару вещей про Апсатыча.
Когда нет слов, вспоминаешь картинки, звуки. Запахи еще. Даже в основном запахи. Незачем понятные вещи на слова разделять.
Лежу, вспоминаю.
Секундочку, ухо чешется…
Традицию пить пятничными ночами втроем они завели, когда Рыжий появился в доме. Он женился и въехал. Не знаю, почему его называют Рыжим. Голова у него побрита налысо. Жена его бреет. Она парикмахер.
Может, у него раньше что-то рыжим и было. Сейчас ничем рыжим от него не пахнет.
Первый раз он в пятницу пришел. В дверях показал бутылку. Ухнул глазами, как филин. Про знакомство что-то сказал.
А в следующую пятницу уже и Поликарп с ним пришел. Поликарп со второго этажа. От которого обычно соляркой пахнет и подмышками, потому что он на машине катается и устает. Он с собой приносит колбасу.
Такая традиция.
Это даже к лучшему. Раньше мой в любой день мог заколдырить, а теперь только в пятницу.
По пятницам мы с ним враги. У меня нос чувствительный потому что. И общение я люблю умное. Желательно без слов. А не ужимки эти похабные, которые по пятницам.
Почешите, пожалуйста. Если несложно. Так-то он хороший, мы с ним душа в душу. Спасибо.
Поликарп человек простой. Пьет водку, сидит на табуретке. Со спины похоже, будто на табуретку положили большой мягкий шар в свитере. Он ко мне спиной, потому что я у двери лежу.
Рюмку он держит двумя лапами. По рулю скучает, наверное.
Рыжий с моим лежат на угловом диване. Рыжий вдоль окна, головой у моего на плече, а мой – вдоль стены головой на подушке.
Рыжий ноги скрутил косичкой и под стол загнул. Когда еще трезвый был. Там они и застряли. Думаю, они у него онемели.
Мой, когда говорит важное, одной рукой указательный палец вверх поднимает, а второй капельницу держит.
Нет. Они с Рыжим не болеют. Они по бутылке шампанского из шкафа свесили и через капельницы посасывают. Со свадьбы Рыжего шампанское осталось. Где они капельницы взяли, не знаю. У Фарида Юнусовича, наверное.
Мой это называет «возлияниями с возлежаниями».
А вы не могли бы теперь другое? Да… Это потому что они висят, вот и чешутся…
От Рыжего пахнет парикмахерской, от моего – мною.
Капельница Рыжего всю тельняшку ему замуслякала. Он ее немного пососет, а закручивать забывает. Все больше в потолок смотрит. Мечтает о чем-то. Отвлечется от мыслей, пососет немного и снова тельняшку поливает.
Рыжий мужик хороший. Не шумный. Думает много.
– А как ты с ней познакомился, Рыжий? – это мой интересуется.
Он, когда капельницы насосется, про две вещи говорит: либо про любовь, либо про справедливость.
Сейчас, получается, про любовь.
– Она побрила меня неожиданно. – Рыжий ткнул себя капельницей в бритую голову, как бы показывая, какое место у него тогда было побрито.
– А как можно побрить неожиданно?
– Можно, Апсатыч. Пришел к тебе постричься кто-нибудь, а ты его вместо этого побреешь. Вот и будет неожиданно.
– Понятненько. – Мой провел ладошкой по затылку Рыжего. Щетинка шуршит.
– Плесни-ка еще, Рыжуля… – это Поликарп. Он шумный и толстый. А когда пьяный, пытается командовать, потому что жены рядом нет. При ней он трезвый.
Рыжий, не отрывая мечтательных глаз от потолка, нащупал под диваном бутылку водки, поднял повыше и наклонил в сторону Поликарпа. Поликарп молодец. Всё рюмочкой поймал. Ничего не пролил.
Каждую пятницу они так сифонят! Четвертый час уже сидят. Когда начнут мне водку предлагать, спать их разгоню.
На столе колбаса. Не ест никто.
– А вот ты скажи, Карпуля, если дальнобойщик собьет прохожего, которого на проезжую часть кто-то толкнул, то что? – Это моего с любви уже на справедливость понесло.
Я-то знаю.
– То что – что? Рыжий, ну харэ лить-то… – Поликарп поднял рюмку над головой. Изучает. Даже пасть раскрыл. У него очень много зубов. Он похож на касатку в прыжке.
Колбаса пахнет, вы бы знали! На краю стола лежит. Как вспомню, слюни текут. Не пугайтесь, пожалуйста.
– Что, что… Виноват кто, Карпуля? Ну там, может, виноват тот, кто толкнул, или кто ехал, то бишь ты, Карпуля, а? Или кто тормоза не чинил, или кто правила придумывал, а? – Мой пососал капельницу.
Он с таким звуком меня в нос целует, когда мы с ним одни.
