В первой квартире, которая заколочена доской, никто не живет. Раньше там трудились адвокаты. Это они заколотили дверь доской и приучили всех входить к ним со двора. Но потом их офис сожгли.
Мы тогда всем домом смотрели из окон, как бутылку с горючей смесью поджигал в нашем сквере какой-то злодей.
Дожди в нашем городе, если можно так выразиться, национальная гордость. Так вот он плохими словами ругал эту нашу гордость и щелкал зажигалкой. А мы смотрели.
После пожара адвокаты уехали. Теперь в этой квартире приемная депутата законодательного собрания. А пожарных вызвал тогда Миша с четвертого этажа, который подстригал зеленый виноград на стене башни.
На четвертом этаже должно быть две квартиры. А она там одна. В этой квартире три входа – два парадных и один черный, а живут там двое – в прошлом муж и жена, но нынче соседи. Они объединили квартиры, когда поженились.
Сосед-женщина служит библиотекарем в нашей районной библиотеке, которая до сих пор носит имя Ленина. Сосед-мужчина прохлаждается музыкантом в музыкальной группе.
Зовут их Мария Ивановна Шпендр и Михаил Антонович Дыбля.
Когда-то еще в загсе они хотели объединить фамилии дефисом, но не стали этого делать, потому что фамилия мужа должна идти первой, а это показалось Марии Ивановне неблагозвучным. Что ж поделаешь, таков закон.
Мария Ивановна Шпендр утверждает, что она из поволжских немцев, и поэтому с детства любит математику. Видимо, это явилось причиной, по которой родители сосредоточились исключительно на гуманитарном образовании дочери, что в итоге привело ее в так называемый Кулек, а затем в библиотеку имени Ленина.
Учиться в гуманитарном вузе, имея математический склад ума, поверьте, очень просто. Это даже несколько расхолаживает.
Но Мария Ивановна поступила так, как должны поступать все немцы, даже поволжские:
1) она не поддалась гуманитарной расслабленности;
2) она стала прекрасным библиотекарем;
3) она не знает зачем.
Мария Ивановна вынуждена много читать.
Имея неограниченный доступ к литературным трудам, она, конечно же, увлеклась чтением разнообразных научно-популярных изданий по математическому анализу, кибернетике, а также статьи некоего Левинсона под названием «Непрерывная математика тоже дискретна».
Вот откуда появилась ее убежденность в победе искусственного интеллекта над живым и здравым смыслом.
Они сидят на кухне и пьют с Дыблей чай.
– А долго это сооружение будет в коридоре возводиться? – Марию Ивановну очень раздражает попытка Миши построить в коридоре стену между двумя половинами квартиры.
В каком-то смысле Миша действует себе во вред, потому что, да, санузла в квартире два, но кухня давно одна. И по невидимой карте, нарисованной его творческим мозгом, она, кухня, как ни странно, была отнесена к половине Марии Ивановны. Это явилось причиной усложнения великой стены, ибо конструкция ее теперь предусматривает дверь.
В моем понимании, дверь лишает смысла все предприятие, но Миша ко мне никогда не прислушивается и замыслов своих не объясняет. Очень упрямый.
Как и положено, к стене коридора была прибита доска, а к ней привинчены две петли. На этом закончилось проектное финансирование.
– Не надо мне это в лицо делать! – Мария Ивановна не любит Мишины дурацкие привычки. Главная из них – дудеть своим тромбоном в лицо собеседнику в случае несогласия. В данном случае он и на вопрос ответил, и сроки строительства обозначил.
С тромбоном Миша не расстается даже в туалете. Я сам не раз слышал, сидя на их кухне за чаем, как он дудел из туалета. С кем и с чем он там не соглашался, я боюсь даже предположить.
– Красивая ведь штука получается! – Михаил приподнялся, сжал плечи Марии Ивановны и улыбнулся бородой. – Маруська, не мурми!
– Ну, Миш, кофта потом вся в жире! – Порывистым, исключительно женским движением Мария Ивановна скрутила худые плечи к груди. – Что ты опять за слова придумываешь?
– А ты не мурми, не буду… Марусь, плесни-ка чашуечку.
– Говорить сначала научись…
– Научусь, буду как твой Кавасаки. А, Шпендрик?
– Во-первых, не Кавасаки, а Исигуру. Во-вторых, не он, а искусственный интеллект. И в-третьих, ты еще дорасти до него.
– А что? – Миша приподнял тромбон, опустил голос до хрипотцы, прижал бороду к волосам груди и просипел басом:
Не все можно было расслышать, потому что звенело в ушах. Написал, как услышал.
– Может так твоя Исигура, а, Маруська?
– Ты дурак, что ли? Оглохнуть же можно. Ничего в этом не понимаешь, даже не читал, а издеваешься, как всегда…
– Почему же? Читал. «Крик смертельный рядом, зыбкий, тлели в хрустале глаза». Маруська, куда мне до него, интеллекта этого? – И он пронзительно взвизгнул тромбоном.
– Ты… Ты… Я тебе больше ничего читать не дам…
– Марусь, ну в самом деле, стихи душой писать надо, какие интеллекты? К тому же искусственные…
