– Человека жалко, Апсатыч. А кто виноват, фиг его знает… – Поликарп всегда за любовь. Он не любит справедливость.
И правильно, потому что она жестока. А он в душе добрый.
Поликарп вытянул руку с рюмкой вертикально вверх и перевернул в рот с высоты. Звук получился приятный.
А колбасой не закусывает никто. Я уселась. Так на нее смотреть удобнее.
Да, чешите-чешите…
– А ежели его насмерть засандалило, и надо, хочешь не хочешь, разбираться, кто виноват? – Мой капельницу держит зубами, прищурив один глаз. Так он обычно сигаретку держит, когда консервы вскрывает.
– А знаете, чем она меня в себя влюбила? – Рыжий вдруг пошумел ногами под столом и стал что-то напевать, дирижируя бутылкой водки. Довольно-таки изящно.
Поликарп прекратил разговор, потому что стал следить за бутылкой. Мой задумался и замолчал.
Я поближе к столу пересела. Сами понимаете, колбаса – дело такое. Тут глаз да глаз.
– Но ты все-таки скажи мне, – мой на каждый слог стал тыкать в Поликарпа пальцем, – кто ви-но-ват?
– Апсатыч, я же не юрист. Я человек. Мне людей жалко! – Он сосредоточился на рюмке, чтобы опять не пролить водку, которую наливал ему Рыжий, раскачивая бутылкой в такт своей песне.
– Это запах любви-и-и-и, – пел Рыжий странные слова и, неожиданно остановившись, потряс бутылкой, даже стол подвинул. – Она меня своим лаком для волос влюбила. Знали бы вы, ребзя, как он пахнет!
Колбаса на самый край съехала. Упадет сейчас. Слюни мне протрите, пожалуйста.
– Ты Дедушкинда спроси, он юрист, – продолжал Поликарп.
Он отклонился на двух ножках назад, носками зацепился за стол и поставил полную рюмку себе на нос.
– Апсатыч, смотри, на сцене воздушные эквилибристы, ап! – Поликарп развел руки в стороны.
– Ровно сядь, звезданешься.
– От нее лаком пахнет, представляете, а я нюхаю…
– Хошь шампанского? Пёсдель…
Началось! Все, мужики, спать пора.
Сама, конечно, виновата. Надо было у дверей лежать.
И мы повели с моим обычный в этой ситуации разговор: он тычет мне в нос капельницей, а я рычу в пол.
А Поликарп проглотил рюмку.
Водку он тоже проглотил. Руки оставил держать в стороны и стал похож на толстого фазана, если бы у фазана были руки. На толстого фазана, который сидит и не дышит.
Табуретка под ним скрипит, держась на двух ножках. Не упал, старается.
Мой вскочил. Он всегда помогать пытается. В крови у него, что ли, – помогать, когда не надо. Поэтому его бутылка из шкафа выпала. Он ее капельницей выдернул.
Рыжий затих. Его на словах «лаком подмышки нельзя…» расслабило. Бутылкой по голове. Волос нет, поэтому звук звонкий получился.
– Дурак, плюй. Карпуля! Рыжий, ты че? Живой? Карпуля, тужься! Ты-то хоть не рычи! – Мой, когда помогает, всегда такой. Активный и не знает, что делать.
– Кха, епт! – а это Поликарп дышать учится.
Рыжего расслабило так, что даже полосочки на тельняшке перепутались и носок на ноге повис. Он стал похож на настоящего больного под капельницей. Только капельница почему-то во рту.
Ноги его развязались, отпустив стол.
Поэтому упал Поликарп. Как памятник. Не шелохнувшись на всей полукруглой траектории падения, с руками в стороны. Мое мнение, именно это его и спасло.
Из него выпала рюмка.
Руки Рыжего тоже повисли, и он отпустил бутылку. Вот почему штаны Поликарпа намокли, а не из-за того, что некоторые потом подумали.
Колбаса упала вместе со столом. Стол – Поликарпу на живот, а колбаса – на лицо.
Мы замерли.
Поликарп на полу. Пузо Поликарпа над Поликарпом. Стол на пузе. Рыжий под окном. Колбаса на лице Поликарпа. Мой в центре. Я над колбасой.
Ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. Зачем в этой ситуации Поликарпу вообще понадобилась еда?
Дайте я сама почешу.
Честно говоря, я и так на взводе была, а тут еще это. Да еще так подло – глядя мне в глаза. Всасывает ее и на меня смотрит. Ну сами понимаете.
– Ой, она у меня колбасу изо рта, Апсатыч!
– Сидеть!
– И лапами по роже! Тьфу! Она по гамну гуляла?
– Пёсдель, тихо! Ну-ка мне тут!
– По гамну! И колбасу изо рта, Апсатыч, уйми ее!
– Ну тихо ты, ну родная. Ну что ты?
– Люблю тебя, Серафима! – Рыжий неожиданно поднял руки и ноги.
Удивительно, как трудно бывает встать трезвому и как легко пьяному.
Рыжий встал и ушел.
Он меня отвлек. Иначе, конечно, разговор у нас с Поликарпом, да и с моим тоже, посерьезней получился бы.
Поликарп крякнул. Ему по лицу провели носком, когда проходили мимо. Даже слеза проступила. Думаю, от запаха любви.
– Вы идите, Карпуша! Моя, видите… Ну ты порычи на меня еще… Она мне вас проводить нормально не даст.
– Рыжий, ты по гамну ходил?
– Что-то тебя заклинило, Карпуля. Родная, убери зубки. Мы сейчас с тобой спать пойдем. Да, спать.
– Стол с меня сыми, Апсатыч!
– А кто тебя кормит, забыла? Спать пойдем, спать.
Потом мы смотрели, как Поликарп полз домой. Стол мы с него сняли, но он так и полз на локтях пузом кверху. Как большая черепаха, которой свернули голову. Полз и смотрел мне в глаза. С уважением.
На лестнице он прополз четырнадцать ступенек головою вниз.
