Но проблема не только в Ксении. Ему не хотелось видеться и с Марго. Какой-то внутренний стоп-кран отключил все желания, Олег надеялся, что временно. Ему надо было что-то доказать себе и миру. Но что? Да, он большой пианист, и это всем известно. Что он любит женщину, достойную этой любви? Он всегда думал, что это так, но мать посеяла сомнения. Он что, слепец? Наивный мальчишка, готовый на все ради благосклонности принцессы? Нет. Взрослый человек, способный оценить ситуацию. И он это докажет. А пока… Он и мать не хотел видеть. Но эта старая квартира, их общий с матерью дом, была последним его пристанищем.
На следующий день мать, устав от молчания Олега, решила уехать и пожить пока на даче, в тиши и сладком одиночестве. Хотя какое уж там одиночество – соседи скучать не дадут. Она быстро собрала сумку и уже к полудню исчезла. Даже не попрощалась. Правда, Олег так яростно налегал на раскатистые пассажи из «Конкорд-сонаты» Айвза, что мог и не заметить. Он прервался, услышал тишину в комнатах, и в тот же момент раздался телефонный звонок. Олег пообещал себе, что будет отвечать только Линцу.
– Ты счастливый, – не здороваясь, начал немец. – Меня знают в Тонхалле. Это помогает. Еще причина нам работать вместе. Mit einem Wort, в первые числа сентября дают сцену в большой зал для твоего klavierabend. Будут еще говорить точнее. Репетируй программа немедленно. Провал тебе не прощу. Тут моя репутация…
– Не провалюсь, – отчеканил Олег.
– Crazy… но мне нравится.
В трубке послышались гудки. Олег стоял ошарашенный, хотя только и мечтал об этом разговоре. Теперь надо все продумать и правильно рассчитать время. Сегодня же он позвонит Ксении и сообщит, что уезжает за границу на гастроли. И пусть зря не беспокоит. Но придется связаться с банком, хотя бы тридцатник ей перевести на первое время.
Марго тоже надо сообщить о гастролях, и как можно раньше. Он скажет, что уезжает в ближайшие дни, а не через две недели. Рейс в Цюрих забронирует так, чтобы прилететь за несколько дней до концерта. Лучше в Швейцарии проведет какое-то время, чем здесь. Итого остается на Москву около десяти дней. И он их проживет невидимкой…
Олег раскланивался перед ярко озаренной публикой. В партере ряд за рядом слушатели поднимались из кресел, вот уже и на балконе все стояли. Аплодисменты переходили в шторм.
Раззолоченный и разубранный зал Тонхалле вдруг напомнил помпезную станцию московского метро – то ли «Белорусскую», то ли «Комсомольскую». Может, ему показалось, но гигантские люстры раскачивались, как бывает, когда стремительно налетает поезд. Бронза, матовые, будто заиндевелые, плафоны в форме огромных клубничин, каскады хрусталя – если бы эти махины вдруг обрушились, это было бы достойным завершением сегодняшнего концерта.
В прошлый раз тот же самый зал, встретивший финал «Конкорд-сонаты» тусклым молчанием, предстал перед Олегом странно жухлым. Его дворцовый тускло-золотой декор, казалось, вот-вот облетит, как ноябрьская листва. Лица публики виделись ему тогда какими-то целлулоидными, кукольными, почти одинаковыми. Тут и там зияли, словно лунки от удаленных зубов, пустые бархатные кресла.
Сейчас же зал сиял улыбками, и оттого слушатели казались Олегу почти такими же родными, как его любимые старики в дачном поселке. Он озирался и щурился, пытаясь выделить среди блистающих дам свою Марго. Она могла опоздать, и ее, вероятно, посадили куда-нибудь подальше, на балкон. Не может быть, чтобы она не приехала.
Тонхалле, наряду с подмосковным клубом, становился для Олега знаковым местом. Здесь линия судьбы переломилась во второй раз. Он все сделал правильно: вновь выступил именно в этом зале, сыграл ту же программу. Теперь публика его не отпускала, и он, нарушая концепцию концерта, выбрал для своего биса все же немецкий романтизм. Хотелось порадовать Линца и всех, кто сегодня пришел.
Наверняка кто-то его сравнил с Горовицем, чьи непревзойденные записи Шумана знал каждый меломан, – Олег же исполнил финальную пьесу из «Детских сцен». Пусть сравнивают, все равно он будет играть это по-своему: и паузы делать иначе, и «задумываться» в других точках. Давно он не испытывал такого подъема и воодушевления. К сцене пробирались пары, нагруженные огромными букетами. Кто-то тихо произнес «спасибо». Значит, наши.
Олег до последнего мгновения вглядывался в публику. Маргариты нигде не было. Развернулся и зашагал за кулисы с полной охапкой колючих влажных роз.
В коридоре его встретил сияющий Линц. Его отполированная лысина горела, как лампа. Острые уши, державшие тяжелые очки, тоже пламенели. Линц от возбуждения привставал на цыпочки, будто пытаясь на волне успеха сделаться выше.
– Поздравляю! – похлопывая Олега по плечу, произнес продюсер. – Шуман ist herrlich.
– Петер, как видишь, все получилось!
– Я тебя называть «русский crazy». By the way. У меня договор. Будем подписывать?
– Петер, дорогой, дай мне буквально несколько минут.
– Нет проблем.
