– Ладно, давай так. Я подумаю и тебе позвоню. Может, и удастся найти какое-то решение.
– Когда позвонишь? – напирала Ксения.
– Ну дай хотя бы несколько дней, мне же и с людьми надо переговорить, узнать, что можно сделать.
Олег припарковался под высоким раскидистым деревом во дворе дома матери. Выключил двигатель и так и остался сидеть в затихшей машине, глядя на телефон, брошенный на пассажирское сиденье. За все это время он не попытался никак решить проблему Ксении. Он не стал спрашивать никого из коллег о вакансиях в оркестре, с которым сотрудничал в последнее время. Понимал, что речь может идти только об административной должности, а с ними еще сложнее, чем с вакансиями музыкантов. Он не хотел обращаться к попечителям фонда насчет выделения денег. Надеялся, что затруднения Ксении разрешатся сами собой. И, положа руку на сердце, не считал ее ситуацию особенно драматичной. У людей бывает и похуже. Без работы в банке, без стабильной зарплаты, без покровительства владельцев обширного бизнеса. Не оставляло ощущение, что его хотят использовать на всю катушку и будут усиливать давление и впредь.
Олег вздохнул, вышел из машины и нажал на брелоке кнопку блокировки дверей. Легко взбежал на четвертый этаж и своими ключами открыл старенькие кряхтящие замки. Дух родного дома окутал его сразу. Пахло яблоками и корицей, какими-то овощными заготовками. Перевернутые банки с помидорами и огурцами стояли в коридоре вдоль стен.
– Олег, это ты? Ты голодный?
– Еще какой.
По привычке он зашел в тесную ванную вымыть руки. Пока мыл, разглядывал давно подтекающий шланг душа, покрытый водным камнем разболтавшийся кран. Надо будет все же сделать хоть маленький ремонт.
– Котлеты будешь?
– Еще как буду…
На кухне тоже теснилась недавно закатанная стеклянная тара с замаринованным урожаем – на столе, на широченном подоконнике, на полу вдоль плинтуса.
– Мам, зачем тебе столько?
– Это же не только мне. Алле Ильиничне тоже обещала, поеду на дачу – отвезу. Она, бедная, все жалуется, что из-за артрита не может ничего делать ни на грядках, ни на кухне.
Олегу показалось, что мать особенно пристально на него посмотрела. Но тут же отвела взгляд.
– Садись сюда, – она сняла полотенце со спинки стула у стены. – Мне будет удобнее скакать между плитой и холодильником.
Олег подвинул громоздкий деревянный стул, который стоял на этом месте со времен его детства. Он узнавал каждую царапину на нем, каждую потертость.
– Ну и вам банку-другую передам. Или твоя красавица побрезгует?
– Мам, вот только ерунду всякую не надо говорить, ладно? Марго тебя очень даже уважает.
– Ну да, уважает. Только общаться не хочет.
– Да с чего ты взяла? Просто у нее свой круг…
Мать поставила перед ним тарелку с котлетами и пюре, стакан ярко-розового компота.
– Ешь, не будем о грустном. Кстати, ты осунулся за последнее время.
– А ты со мной не пообедаешь?
– Пока не хочу отвлекаться. Надо закончить.
На старенькой газовой плите стояла огромная кастрюля с трехлитровой банкой, наполненной огурцами и зелеными листьями. Банка как будто плясала в кипящей воде. Раздавалось громкое болботание. Какое-то время был слышен только этот звук.
Олег старался сосредоточиться на котлетах и ни о чем не думать. Мать отвернулась к окну и стала машинально двигать стоявшие на подоконнике банки.
– Котлеты очень вкусные, как в детстве, и пюре… спасибо тебе.
– Неужели ты не видишь, что она вообще ни с кем не считается? Никого не уважает?
– Ты несправедлива.
– Я несправедлива? Знаешь, я многих людей в жизни повидала, и по работе с кем только ни приходилось сталкиваться, и у нас в доме кто только ни бывал. Ты же сам помнишь. О-го-го какие! Глыбы! И ни от кого такого высокомерия не исходило. А те люди что-то да значили в стране… Больше всего ненавижу высокомерие, от любого, хоть от кого, и от статусного, и от нестатусного. Не зря у верующих гордыня – один из самых страшных грехов.
– Мамуль, ну ладно тебе. Что ты так завелась? Я, наоборот, думал, вы со временем подружитесь, две мои самые любимые женщины…
Мать молчала. Спина ее сделалась напряженной, словно окаменела.
– Не любит она тебя. И никогда не любила. И не полюбит, как бы ты ни старался. Потому что не может. И замуж за тебя вышла из-за твоей славы. Такие люди только самих себя любят. Они с папенькой даже когда друг на друга смотрят, у них счетчики в глазах прыгают. Не замечал? Горько мне все это говорить, но лучше тебе знать. Ты ослеплен и еще долго не прозреешь. Пока что-нибудь не произойдет.
– Что ты имеешь в виду?
– Не знаю. Просто чувствую, не к добру твоя женитьба. Сердце болит за тебя.
Олег не хотел ссориться с матерью или что-то доказывать. Мало ему было Ксении, так теперь еще и этот тяжелый разговор. Он встал из-за стола, стул проскрежетал по плитке. Компот розовел на столе нетронутый.
