Ксения плюхнулась на диван рядом, и Олегу стало совсем неприятно. Что бы там ни говорили про дружбу между мужчиной и женщиной, как бы ни заверяла сама Ксения, что приставать не будет, в голове крутилась мысль: а как бы, интересно, это выглядело у нее с другим мужчиной? Вместо узнаваемого волнения в животе Олег почувствовал дурноту. Хлебнуть чаю, отвлечься. Но попытка облегчения не принесла. Липкое печенье оказалось сильно обсыпано сахаром, с него летели крошки на все: на столик, на брюки, на напольный ковер. Те же крошки он заметил на накрашенных блестящих губах Ксении. Это стало последней каплей.
– А ты за инструмент садишься хотя бы иногда? – Вскочил с места и кинулся к роялю, как будто за помощью к старому другу.
– Не до рояля мне сейчас, – буркнула Ксения.
Олег поправил пюпитр над гордым названием немецкой фабрики, поискал глазами тряпочку для пыли, но не нашел, оглядел потемневшие, настоящей слоновой кости клавиши, с горечью заметил на крышке белесые пятна от многочисленных ваз. Вот и сейчас на бессмысленной салфетке красовалась советская керамика в декоративных потеках глазури – хорошо, что хотя бы пустая, без цветов и воды… И как будто в знак протеста он начал играть: вступление к «Карнавалу» Шумана звучало требовательно, настойчиво, показывая все возможности этого гордого немца. Рояль отзывался, понимал, что происходит, изо всех сил поддерживал пианиста. Они почувствовали друг друга сразу, не понадобилось даже пяти минут. Как же легко с такими инструментами, не то что с людьми. Порода, глубина, скромность, благородство, но только прикоснешься – сочувствие и такой уместный отклик. После немыслимых пассажей Олег взял заключительный аккорд и задержался на нем дольше, чем принято, пока звук сам не ушел в небытие.
– Ты даже на расстроенном рояле вытворяешь черт знает что. Вот из-за таких, как ты, гениев и ломаются жизни таких, как я… бездарей. А помнишь, как мы с ума сходили по «Кьярине»? Какой это был класс? Четвертый? Пятый? Когда наш Кузнецов выступал с концертом. Ладно, не время ностальгировать. Иди допивай чай.
– Во-первых, не преувеличивай насчет гениев и бездарей, а также поломанных жизней. А во-вторых, твоя очередь. Ты-то свой рояль еще лучше знаешь. Могла бы порадовать усталого путника каким-нибудь изысканным музыкальным блюдом.
– Ну разве только оттенить твой талант, – съязвила Ксения, направляясь к банкетке и приподнимая сиденье с помощью круглых рычагов.
Олег вздохнул с облегчением, свободнее откидываясь на спинку дивана.
Ксения заиграла «Лунный свет» Дебюсси. Хороший выбор. Умеренный темп, несложная фактура давали возможность почувствовать когда-то правильно поставленную умелыми учителями фразировку, удачные акценты. Но что-то главное как будто уже ушло – из пальцев или из головы. Все более плоским становился звук, ее руки деревенели. Ксения сбилась один раз, другой. Смущенно попробовала повторить фрагмент, запуталась окончательно, уронила лицо в ладони и разрыдалась.
– Ты же видишь, я не просто так к тебе обращаюсь. Ты даже не представляешь, насколько мне плохо. И как все это достало! И банк этот невыносимый, и Африканыч твой ненавистный…
– Ну почему же сразу мой? Кстати, а какой срок?
– Пятый месяц…
– Как же я буду тебе работу искать, если роды уже скоро и придется сидеть дома с ребенком?
– Ну придумай что-нибудь. Тебе же ничего не стоит, раз ты такими деньгами управляешь, я же видела договоры… Запиши меня в жертвы насильника-алкоголика, выдели небольшое пособие из фонда. Неужели невозможно? Я живу скромно, мне бы и пятидесяти тысяч хватило.
Олег изумлялся, как ловко его обязали выплачивать пособие – будто сам и был отцом будущего ребенка и нес за все обстоятельства персональную ответственность. Неужели так работал его образ в школе и в консерватории? До него доходили слухи, что любят его за всегдашнее желание и готовность помочь, вступиться, защитить. Кто-то даже называл Дон Кихотом. Но мальчишки тебе всегда прозвище дадут, кем бы ты ни был и как бы себя ни вел. Поэтому Олег не придавал этому значения, жил как жил, был тем, кем был.
– Слушай, чтобы ты понимала, деньгами фонда распоряжаюсь не я, я для него только зарабатываю. В твоем положении не стоит менять работу, хотя бы пока. Держись за Африканыча и про ребенка ему расскажи. Человек же он, не сухарь какой-то.
– Да не смеши ты меня! Думаешь, я у него одна такая? В банке еще работает молодая мамашка, не знает, куда деваться от такого счастья. Африканыч так ребенка и не признал. Через все прошла, все пособия получила по закону от государства, все отпуска, но ни капельки не больше. Папашка ничем не поделился. Но там хотя бы родители оказались человечные, любящие. А у меня идейные, до сих пор воспитывают, никак не воспитают…
У Олега голова шла кругом. Ему невыносимы были эти слезы, жалобы, весь этот пустой разговор. Он понимал: его упорно подводят к тому, чтобы он уже не выдержал и согласился на все. И он был почти готов – лишь бы убежать отсюда, от чужих, ненужных ему проблем, неинтересной жизни, вернуться в свой мир, вернуться любой ценой и поскорее…
