В гостиной со вчерашнего дня был полный порядок. Елена Васильевна открыла пошире окно. Утро было чудесное, тихое и солнечное, сквозняка можно было не бояться. Проходя мимо кабинета, Елена Васильевна хотела просто плотнее прикрыть дверь, но все же заглянула в это, теперь уже девичье, царство и даже осмелилась войти. Она собиралась посмотреть, не надо ли что-то выбросить. В комнате не наблюдался, как раньше, полный хаос, но порядком это трудно было назвать. Слава богу, кушетка застелена, хотя и небрежно. Вещи кое-как навалены на спинку стула, лежат в кресле, на постели поверх покрывала. Цветастые книжки по-прежнему валяются на всех поверхностях – на столе, подоконнике, на полу. Повсюду разбросаны фантики, фольга из-под шоколада, открытые пакетики с чипсами и орешками, под столом – переполненная корзина для бумаг, откуда торчат обертки из-под чего-то съедобного.
В тот вечер Машеньки тоже долго не было. Но Елена Васильевна уже не пошла встречать ее на улицу – занималась своими обычными делами. Ставила любимые пластинки, пытаясь погрузиться в музыку, листала подаренную книжку. Но сосредоточиться на прочитанном не удалось. Квартира казалась нежилой, все занятия – пустыми. Не давали покоя мысли об одиночестве. Именно сейчас она его ощутила особенно остро. Но почему? Она же давно привыкла быть одна, сама с собой. Мужа не было рядом многие годы, у Андрюши – своя жизнь, он в разъездах, на репетициях, на концертах, а если и дома, то со своими партитурами, нотами, книгами, за инструментом. Она всегда боялась быть навязчивой – и для сына, и для других людей. Научилась справляться со своим одиночеством сама, чтобы кроме нее от него никто не страдал. Но сегодня… оно было какое-то другое.
Машенька открыла дверь своим ключом, когда часы показывали половину двенадцатого.
– Ну что же так поздно?
– Извините, я очень устала, – Машенька скрылась в кабинете.
На следующий день все повторилось, и на второй и третий тоже. Елена Васильевна никак не могла избавиться от внутреннего монолога.
В этом месте Елена Васильевна даже испугалась за себя.
Букеты за эти несколько дней немного подвяли. Елена Васильевна меняла в вазах воду, подрезала стебли, чтобы продлить цветам жизнь или хотя бы придать более свежий вид. Но некоторые все-таки пришлось выбросить – лепестки осыпались, делая пространство вокруг неряшливым и неприглядным. Другие поникли нераскрывшимися бутонами. Красные розы были покрепче белых – они стояли уверенно и ровно, только по дряблым краям лепестков было заметно, что вскоре придется с ними расстаться. Но расставаться не хотелось, все же это внимание дорогих людей, а ей его так не хватало.
В холодильнике стоял нетронутым торт. Как-то вечером Елена Васильевна предложила Машеньке попить чаю, как раньше. Но Машеньке хотелось спать, она так уставала все эти дни, и Елене Васильевне пришлось смириться: действительно, для торта было слишком поздно. Так он и продолжал занимать место на полке холодильника – большой, нарядный, наверняка очень вкусный, но… никому не нужный.
Перед выходными Елена Васильевна собралась позвонить одной своей бывшей коллеге, спросить о Жанне Аркадьевне. Напрямую обращаться к маме Машеньки она не решалась, вдруг та подумает, что это из-за денег. Елена Васильевна начала беспокоиться по-настоящему, прислушивалась к новостям по радио: не случилось ли чего с нашими туристами в Анталии, не отменяли ли рейсы. В голову лезли все возможные несчастные случаи: с перевернутыми и упавшими в пропасть автобусами на горных трассах, с нападением акул, с травмами от морских ежей.
– Да что вы, Елена Васильевна, голубушка, – защебетала Галина Витальевна, работавшая в школе хоровиком. – Жанна Аркадьевна в полном порядке, она давно приехала, натащила покупок несколько коробок и чемоданов, видно, шопинг удался, у таможни даже вопросы возникли, особенно с коврами, кажется, их еще ей не отдали, слишком много в декларацию внесла, превысила сильно все ввозные лимиты, а покупки все дорогущие, там и меха, и кожа. А теперь ей деньги отдавать, да слишком много нахватала долгов у людей, слышала, что и у вас тоже. Но с вами она точно будет тянуть.
