Из кухни, вытирая руки о спортивные штаны, вышел Йося. Полина немедленно велела ему садиться за изучение файлов. Окинув ее взглядом, в котором читалось: «Ух, опять мурашки!» – компаньон хмыкнул и скрылся в кабинете.
– А у вас есть книги? – поинтересовался Жека. – Ну, настоящие, из бумаги. Ужасно надоели электронки.
В спальне Полины, в изножье кровати, стоял большой шкаф с литературой девятнадцатого и начала двадцатого века. В основном – букинистические издания и несколько удачных репринтов. Все, что было опубликовано после 1921 года, находилось вне Полининого внимания. Собственно, больше всего ее интересовал только один автор.
Откуда взялась любовь к Блоку, она не знала. Возможно, увлечение сформировалось под влиянием отца, но у Полины было стойкое ощущение, что она первая привнесла стихи Александра Александровича в их жизнь. Впрочем, разве хоть кто-то может сказать, откуда берется настоящая любовь?
Трогать книги – особенно прижизненные издания под эмблемой «Грифа», – кроме самой Полины, дозволялось лишь папе. Даже пыль с них она протирала собственноручно, не доверяя приходящей горничной. Шкаф был заперт, а ключ хранился в одном из деревянных завитков на дверце. В своей любви Полина была исключительно моногамна и ревнива.
– Книги есть, – ответила она, – но тебя они вряд ли заинтересуют. Лучше сходи в магазин и купи все, что захочешь.
– Когда вы говорите «все», вы имеете в виду действительно «все»? – уточнил Жека и, когда Полина кивнула, просиял.
Улыбка у него вышла диковатая, будто пришлось совершить немыслимое усилие, чтобы приподнять уголки губ. Полина тоже не была мастерицей мимики: хмурилась легко, а вот с остальным бывали проблемы. Но при взгляде на Жеку и кривую линию его рта в груди отчего-то растеклось тепло, и Полина заставила себя улыбнуться в ответ.
– У вас что тут, конкурс на самую криповую ухмылку? – В гостиной опять появился Йося. – Жека, тебе не победить.
– Я же велела вам…
– Тебе.
– …разобраться с файлами. – Полина поднялась и взглянула на часы: стрелки подползли к двум; она еще никогда не засиживалась за утренним кофе так надолго.
– А я разобрался. Все открыл, пробежал по диагонали – ну, для начала. Только там один файл недоступен. Называется «Девятнадцать тринадцать». Он дополнительно защищен.
– Так и должно быть, – сухо отозвалась Полина.
– Ты забыла пароль?
– Нет.
– Ты не знаешь пароль?
– Знаю.
– А, – с недовольством заключил Йося, – значит, эта инфа не для моих глаз.
– Не для моих тоже, – вздохнула Полина. – Мне неизвестно, что в том файле…
Она не успела подобрать слов, чтобы объяснить, что не так с «1913», – в дверь постучали. Звук был мягкий, будто по дереву бил лапой большой кот. Только один человек на свете обладал талантом кошачьего стука, поэтому Полина точно знала: за дверью – Афанасий. Он никогда не звонил, объясняя это тем, что трель, даже самая мелодичная, повышает у людей уровень стресса. За то, что бережет покой хозяев, Афанасий всякий раз получал дополнительные чаевые.
Поздоровавшись, швейцар протянул Полине два конверта: серебристый и черный. Не удержавшись, бросил ей за плечо любопытный взгляд. Наверное, приметил Йосю и Жеку.
– Юноша и его младший брат будут жить здесь. Их зовут Иосиф и Евгений, – рассматривая письма, пояснила Полина. – Кто принес?
– Серенькое – обычный курьер. А черное – как всегда. – Афанасий покачал головой, не одобряя способ доставки: письма в траурных конвертах всегда приносили какие-то оборванцы.
Поблагодарив швейцара словами и купюрой, Полина наткнулась на Йосин взгляд. В который раз за сегодня у компаньона переменилось выражение лица. Не было ни иронии, как при разговоре в кабинете, ни деловитости, как во время готовки, ни тепла, как в моменты, когда Йося смотрел на Жеку. В глазах поблескивало черное стекло: неживое и холодное.
– Давно не видели… не видел бумажные письма? – спросила Полина, не понимая, чем объяснить перемену.
– Сто лет, – буркнул компаньон, сунув руки в карманы. – И еще столько же не видел бы.
Полина не стала развивать тему: каждый имеет право на причуды. Если у компаньона не обнаружится странностей, мешающих работе, то с внезапной письмофобией она как-нибудь примирится.
Отложив черный конверт, Полина потянула за цепочку на шее, и из-под ворота показался маленький золотой крестик с остро заточенным концом. Взрезав серебристую бумагу, она вынула глянцевую карточку. Сверху поблескивал герб – лицо восточного сфинкса у Академии художеств, – а понизу шел текст: «Не убог задором».