Пять глаз, смотрящих в никуда полностью

Вот почему рука так реагировала на компаньона. Она просто-напросто указывала на убийцу.

– Это он, – проговорила Полина и, прижав к себе Жеку, потащила прочь от пруда. – Это всегда был он.

– Ты поняла? – охнул мальчик. – Так и знал, что догадаешься. Хотел сказать вчера, ну, когда… когда увидел… – бормотал он, задыхаясь от быстрого шага. – Йо хотел, чтобы мы уехали. Сегодня. А я… я сбежал. Решил проследить за тобой. Боялся, что ты попадешь в беду.

– У него расщепление личности? – спросила Полина.

– Что? – растерялся Жека. – Не знаю. Не думаю. Он просто… такой. – Его передернуло, и в голосе явно прозвучало отвращение.

– Зачем ему делать ангела и откуда он вообще узнал об этом?

– Что? – повторил мальчик. – Я не понимаю.

– Да, да, он, наверное, не говорил тебе, – пробормотала Полина.

Измученные и мокрые, они пробежали мимо информационного стенда и выскочили за ворота. Налево и направо тянулась нарядная Садовая, умытая дождем и подсвеченная солнцем. Через дорогу глядели десятки желтоватых львиных ликов. Полина решительно потащила Жеку по «зебре», привлеченная зеленым крестом аптеки. Там она собиралась, сунув провизорше несколько мокрых банкнот, попросить сделать звонок. А заодно купить обезболивающее и выпить чуть больше рекомендуемой дневной нормы.

Машина, припаркованная у поребрика, внезапно сорвалась с места. Блеснул металлически-серый, как глаз четвертого мальчика, капот. Полина толкнула Жеку назад, ближе к тротуару, а сама не успела ступить ни шагу. Машина подбросила ее носом, как цирковой тюлень подкидывает мячик. Воздух вышибло из легких, что-то треснуло или порвалось, и висок приложился о трамвайный рельс. Сердце упрямо заявило, что все это по-прежнему недотягивает до боли, причиненной Иосифом. А следом Полину затопила тьма.

Пахло мокрой одеждой, кровью и сигарой, а видно ничего не было. В первую секунду Полина подумала, что ослепла. Может, стала призраком и кто-то применил к ней золотую магию, загнув большой палец. Справедливо.

Глазные яблоки двинулись влево, потом вправо. Дернулись ресницы. Нет, вряд ли ее лишили зрения. Просто глаза закрыты. Веки разлеплялись медленно, с трудом, будто кто-то залил их воском. По сетчатке поползли цветные, но блеклые пятна. Полина сфокусировала взгляд.

Десятки глаз смотрели на нее. Неподвижных, застывших. Напечатанных на фотобумаге.

Полина пригляделась к стене, завешанной снимками, и чувства хлынули на нее, как Нева на город в 1824 году. Безудержно и разрушительно. Второй раз за день она все поняла, но только теперь – правильно.

На стене, в окружении постановочных фотографий Губернатора и его вдовы, висел нетипичный снимок: мужчина, женщина, двое мальчиков. Одному – лет десять, второй – совсем малыш. У старшего ребенка большие темные глаза, точно медальки горького шоколада, а в лице чувствуется что-то караваджиевское. У младшего во все стороны торчит светлый пух волос, а взгляд не по годам осмысленный.

Лица мальчиков ничего не выражали, что было странно для семейного портрета. Собственно, улыбалась на фото лишь женщина, да и то как-то фальшиво. Она выглядела гордой и пустой, будто главное в ней – дорогой макияж, а сотрешь его – ничего не останется. Мужчина, нависающий над ее плечом, обладал внешностью тролля: грузная фигура, круглый камешек подбородка, узкая щель рта.

Вот почему человек в шляпе, следивший за Полиной, показался ей смутно знакомым. Она видела его, видела много раз, но всегда мельком. На фотографиях в кабинете Губернатора.

– STN, – едва шевеля губами, произнесла Полина. – Про S не знаю, но T – Тимофеевич, а N – Начальнов. Фамилия Губернатора. От нее и пошло его прозвище. Начальнов, начальник, правитель. Синонимический ряд. – Она закашлялась, от желудка к легким прошлось невидимое острие.

– В детстве его звали Царек, – раздалось за спиной. – А S означает Савелий.

– Всеволод и Савелий. – Полина кивнула. – Два брата. Два сфинкса.

Значит, те ветки символизировали сломанное генеалогическое древо. В роду – сплошные «никто», а брат – «западный сфинкс». Сам Губернатор ассоциировал себя с восточным, его же взял на герб, но не это сейчас занимало Полинину голову.