Больше всего на свете она хотела рявкнуть: «Где Жека?!» – но сдерживалась. Если он мертв, она отомстит. Если жив, надо расположить убийцу к себе и осторожно выведать информацию. По летающей мухе не бьют. Пусть сядет, расслабится, начнет умываться лапками… Правда, бить со скованными руками и ногами – проблематично. Полина посмотрела на запястья, перехваченные наручниками, а следом – на щиколотки, скотчем примотанные к ножкам кресла.
– Сфинксы, – задумчиво повторил Савелий Начальнов. – До сих пор удивляюсь, как у Севки получилось так подняться. Он верил людям. На слово. Ох, брат-братец. Вот и Пашке поверил с этим его «не убог задором». – В голосе зазвучала брезгливость. – А ведь это я заказал генеалогическое исследование, чтобы доказать, что мы не просто какие-то шлюхины дети. Не просто отбросы из Скобского дворца. А Пашка, как всегда, все испортил. Обговнял, прости за выражение. Ну ты-то лучше меня знаешь, каким был твой отец. Не человек, а змея на груди.
Вот о чем, поняла Полина, говорила Павла Геминидовна. Место, где кормили не пирожными, а тухлыми щами, было родным домом братьев Начальновых. Отца – тоже. Полина не слышала от него это название – «Скобский дворец», но папа не раз говорил, что рос «на скотском дворе», а это было созвучно. Она знала, что отец провел детство в Чекушах, рядом с домом Брусницына, и соседство наложило отпечаток. Легенда о зеркале Дракулы в подвале особняка, ныне совсем заезженная, произвела на юного Павла Тартарова большое впечатление. Мистика, точно прекрасная дама, очаровала его и приняла клятву быть ее верным рыцарем.
Полина всегда думала, что отец занимался поисками один, а на самом деле – в компании Севы и Савы Начальновых. Его на поиски толкал талант медиума, семенем сидящий внутри, но еще не давший ростки. А братьев, вероятнее всего, желание отрешиться от нищенского быта. Втроем они сиживали лунными ночами на пожарной лестнице аптеки Пеля, карауля грифона над кирпичной башней. В мартовские дни поджидали близ Спаса-на-Крови призрак Софьи Перовской с белым платочком в руке. Выискивали следы сатанистов и масонов в Ротонде. Однажды их чаяния оправдались.
В подвале заброшенного дома троица встретила призрака. То ли небывалое везение улыбнулось им, то ли подмигнула крупная неудача, но потусторонец оказался непрост. Он не был ни бесцветной недотыкомкой, ни примитивным пассажиром, ни озлобленным нарциссом, ни даже хитроватой гнилью. Призрак представлял собой умную, изощренную и сведущую в черной магии фата-моргану.
Перед Полининым взором замелькали картинки. Трое юношей месяц за месяцем ходят в подвал, а мертвый сектант капля по капле выдает им секреты. Начинает с самого выгодного для себя: как воскресить потусторонца. То ли случайно, то ли с умыслом он также рассказывает о ребенке, способном убить любого призрака. Сектант уверен в себе и не допускает мысли, что оружие направят против него самого. Разве Шахрияр способен убить свою Шахерезаду? Впереди у них тысяча и одна ночь, тысяча и одна сказка, тысяча и один страшный ритуал. Однако потусторонец ошибается: если первая история принимается троицей на ура, то вторая пугает и отвращает. Рецепт создания ангела слишком жесток и безумен, ведь его главный ингредиент – пять детских глаз. Троица сходится во мнении, что призрак опасен и никто в здравом уме не возьмется за такой ритуал. Один из них лжет.
Савелий не признается друзьям, но его кровь горячо пульсирует в венах при мысли об ангеле. О собственном ручном ангеле. По сути – рабе. Идея накрепко застревает в голове. К этому моменту рассудок Савелия, вероятно, уже поврежден, но магическое знание, словно прекрасный серебряный топорик с вязью тайных символов, наносит непоправимый урон. Каким бы изумительным и филигранным он ни был, топор всегда остается топором.
– Вы втроем условились, что убьете призрака из подвала? – осторожно спросила Полина. – Чтобы никто и никогда не узнал его тайн?
За спиной раздался скрип кресла.