Пять континентов любви полностью

– Я люблю тебя, мама!

– И я тебя, солнышко, – ответила художница, запнувшись, словно впервые увидела свою дочь.

Не размыкая рук, Олимпия крепко поцеловала маму в щеку и сказала:

– Будем вместе двигаться дальше!

– Это ты про выставку?

Было ясно, что мать прекрасно поняла: речь шла не о выставке; однако, заметив ее неожиданную робость, Олимпия решила поддержать игру.

– Конечно! Слушай, можешь переслать мне флаер с приглашением? Помогу тебе с рекламой.

– Подожди-ка… – Мать обрадованно начала рыться в своем телефоне. – Можешь отправить кому хочешь.

– Супер! – откликнулась Олимпия, тут же создавая группу в соцсети.

Мать привлекла ее к себе и крепко обняла.

– Милая, я знаю, что мы в последнее время часто ссорились, но хочу, чтобы ты знала: я тебя очень люблю и горжусь тобой.

– Правда? Я думала, ты считаешь меня ходячей катастрофой.

Мать от души рассмеялась, Олимпия не поняла из-за чего.

– Знаешь, когда я была маленькой, моим любимым словом было «катастрофа», – сказала мать.

– Надо же! А почему?

– Так меня называли бабушка с дедушкой, они иногда приезжали к нам в гости, я от них убегала, а они носились за мной по дому с криками: «Иди уже сюда, катастрофа ты наша!» Я так срослась с этим словом, что однажды решила поискать его значение в отцовском этимологическом словаре. Выяснилось, что оно заимствовано из греческого языка; происходит от «-astrum» – «звезда» и «cata-» – «ниспровержение», «смерть», все вместе означает «гибель звезды». Я пришла к заключению, что своими выходками гашу звезды, и всякий раз, как набезобразничала, поднимала взгляд к ночному небу, боясь, что на нем исчез еще один огонек.

Олимпия с обожанием смотрела на мать. До сегодняшнего утра – утра их воссоединения – она ни разу не слышала эту забавную историю. На самом деле она даже никогда не задумывалась о том, что мама тоже когда-то была молодой, мечтала, смеялась, переживала или дурачилась. Словно она всегда существовала в роли матери, и ничего больше. Олимпия пообещала себе, что впредь они будут намного чаще разговаривать. Ей хотелось узнать о маме все: подробности ее детских лет и юности, ее первые влюбленности, как она познакомилась с отцом…

Из этого наплыва эмоций Олимпию вывело переливчатое жужжание телефона в кармане.

Взглянув на экран, она обнаружила, что скопилось около дюжины входящих сообщений, и они продолжали прибывать.

– Как это… – ошалело пробормотала Олимпия, смотря на список рассылки, который вроде бы она не составляла.

Сердце у нее сжалось, когда выяснилось, что она отправила флаер всем контактам из своей записной книжки.

Олимпия галопом выскочила из галереи, а мать вернулась к своим делам с агентом. Девушка попыталась взять себя в руки. «В конце концов, – сказала она себе, – сделанного не воротишь, как не вернешь погасшую в небе звезду. Оставалось лишь молиться в глубине души, чтобы на открытие явились не все приглашенные».

На вернисаж Олимпия собралась идти в темно-синем платье на бретельках и туфлях в тон. Она редко одевалась подобным образом, но платье здорово ей шло, так что девушка с удовольствием подмигнула своему отражению в зеркале. Утром она уже успела сбегать в парикмахерскую, чтобы подровнять волосы, – ради такого повода стоило сделать укладку даже при короткой стрижке.

– Олимпия, нам пора!

Мать нервничала, поэтому времени прихорашиваться больше не оставалось. Олимпия положила все необходимое в маленькую сумочку и сбежала вниз.

– Потрясающе выглядишь, – оценила мать, расчувствовавшись.

Сама она тоже была великолепна, о чем Олимпия ей тут же сообщила.

Затем они крепко обнялись и вышли на улицу, где уже ждала машина, чтобы отвезти их в галерею.

Экспозиция занимала четыре помещения, оформленные матерью в разных стилях, в соответствии с темой картин. Как она объясняла Олимпии, задумка была следующей: зрители сопровождают художницу в путешествии по разным этапам ее жизни. Но Олимпия совершенно не ожидала, что «ее жизнь» будет отражена настолько буквально.

Сперва Олимпии было трудно опознать что-либо конкретное на этих полотнах, поскольку ее мать работала в абстрактном стиле. Но со временем фигуры, вначале окутанные непостижимым черным флером, начинали проявляться, оборачиваясь конкретными людьми и пейзажами. Людьми и пейзажами, которые Олимпия моментально узнавала.

– Это мы… – потрясенно промолвила она.

Это были их фотографии, их портреты. Ее самой, матери… и отца. На одних картинах Олимпия еще не появилась на свет, а на других она представала маленькой девочкой или подростком… Некоторые холсты были навеяны фотографиями, которые Олимпия видела дома, иные родились из воспоминаний. Картины, отражающие первые этапы, тяготели к абстрактному искусству, но с годами персонажи на них и декорации приобретали более определенную форму.

– Это путешествие по волнам памяти, – объяснила художница. – Если ранние воспоминания всегда более размыты, то и с картинами происходит то же самое… Тебе нравится?

У Олимпии дрожали губы. Хотя она пыталась не расплакаться, когда обнимала маму, ей не удалось сдержать слезы.