Тогда я подумал, что пора делать ноги, пока неизвестный возится с трупом. Я вернулся в комнату с колоколами, задвинул щеколду и начал спускаться вниз. Это было сложно в кромешной тьме, и вскоре я включил фонарик. Колокола оказались подо мной. Господи! Мне вдруг стало так страшно, что все похолодело внутри, а руки сделались влажными от пота. Фонарик выскользнул из пальцев и ударился об один из колоколов. Никогда не забуду этот звук. Он получился негромким, а каким-то сладостным и в то же время угрожающим. Гул нарастал, и к нему присоединились другие звуки, заполняя мои уши и сознание. Вы, наверное, сочтете меня сумасшедшим, но тот колокол ожил. Я зажмурился и вцепился в лестницу, жалея о том, что не выбрал в жизни другое занятие. Представляете, в каком состоянии я находился?
– У вас богатое воображение, Нобби, – усмехнулся Паркер.
– Подождите, Чарльз, – произнес лорд Питер. – Послушаем, что вы скажете, оказавшись в темноте на колокольне. Колокола – они как кошки и зеркала: есть в них нечто странное и неуловимое. Продолжайте, Крэнтон.
– Я не мог двинуться с места. Как будто стоял на той лестнице несколько часов, а на самом деле минут пять. Наконец решился спуститься вниз. В темноте. Фонарик-то я уронил. Правда, потом нашел, но лампочка разбилась, а спичек у меня с собой не было. В общем, дверь с потайным замком мне пришлось искать на ощупь, и я испугался, что уже не выберусь из этого ужасного места. Однако я нашел ее, и дальше было уже проще, хотя винтовая лестница тоже доставила мне немало неприятных моментов. Ступени так истерлись, что я несколько раз оступался, чувствуя, как стены давят на меня и лишают способности дышать. Неизвестный оставил все двери открытыми, и это означало, что он вернется. Меня вовсе не радовала перспектива встречи с ним. Попав наконец в церковь, я двинулся к двери, но по пути обо что-то споткнулся, и раздался жуткий лязг.
– Это был медный кувшин, стоявший у входа, – пояснил Уимзи.
– Нельзя захламлять крыльцо! – раздраженно бросил Крэнтон. – Однако когда я выбрался из церкви, мне пришлось идти по дорожке из гравия, громко скрипевшего под ногами. Но мне удалось добраться до калитки незамеченным. И вот тогда я побежал. Господи, как же я бежал! Только пятки сверкали. У Уайлдерспина не осталось никаких моих вещей: лишь рубашка, которую он мне одолжил, да зубная щетка, – но за ней возвращаться я точно не собирался. Не помню, сколько я бежал под проливным дождем. Да еще эти бесконечные канавы и мосты. По дороге проехала какая-то машина, и, чтобы не попасть в свет фар, я шарахнулся в сторону, но оступился и угодил в канаву, полную воды. На мгновение мне показалось, будто меня окунули в сугроб, – такой ледяной была вода. К счастью, мне удалось вылезти. Я добрался до амбара близ железнодорожной станции и пролежал там до утра, дрожа от холода, а утром сел в поезд. Не помню названия этого места. По-моему, это миль десять-пятнадцать от вашего прихода. К тому времени как добрался до Лондона, у меня началась лихорадка, да и ревматизм скрутил. Посмотрите, на кого я теперь похож. Лучше бы умер в той канаве, потому что больше ни на что не сгожусь. Но я рассказал вам правду и ничего, кроме правды. Кстати, я потерял шифр. Думал, что обронил его на дороге, но раз вы нашли его на колокольне, значит, он выпал у меня из кармана, когда я доставал фонарик. Я не убивал Дикона, но знал, что мне придется доказывать свою непричастность к убийству. Именно поэтому я солгал вам в первый раз.
– Что ж, – произнес главный инспектор Паркер, – будем надеяться, это послужит вам уроком и впредь вы не станете залезать на колокольни.
– Этот урок я запомню надолго! – воскликнул Крэнтон. – Каждый раз содрогаюсь при виде церкви. Нет, с религией покончено раз и навсегда. И если я когда-нибудь переступлю порог церкви, можете сразу отправить меня в Бродмур[71].
Ибо пока я молчал, тело мое истощили стоны.
Никогда в жизни лорд Питер не видел такого отчаяния, какое было написано на лице Уильяма Тодея. То было лицо человека, решившегося на крайний шаг, – изможденное и серое, с заострившимся, как у покойника, носом. На лице Мэри отражалось беспокойство и душевные страдания, хотя ее глаза вспыхивали решимостью. Она все еще отказывалась сдаться, а вот Уильям уже опустил руки.
– Итак, – произнес старший инспектор Бланделл, – послушаем, что вы двое скажете в свое оправдание.
– Мы не сделали ничего дурного, и стыдиться нам нечего, – ответила Мэри.
– Предоставь это мне, Мэри, – промолвил Уильям, поворачиваясь к Бланделлу. – Полагаю, вы дознались про Дикона. И наверняка выяснили, что он сделал со мной и Мэри. Мы попытались это исправить, насколько возможно, но вмешались вы. Нам следовало понять, что сохранить все в тайне не удастся. А что еще мы могли сделать? В деревне о бедной Мэри и так постоянно судачили. Вот мы и решили улизнуть и спасти ее честь. Мы не виноваты, что все так обернулось. Почему вы нам помешали?
