Он раскаивался в своем решении и корил себя за то, что по его вине погиб еще один человек. Если бы Совет Акбара заседал, как всегда, без посторонних, правитель мог бы взять туда с собой и Илию, и тогда они вдвоем выступили бы против жреца и военачальника. Успех и в этом случае был бы сомнителен, но все же дело было бы не столь безнадежно, как на площади.
И вот еще что: на Илию глубокое впечатление произвело то, как жрец обращался с многолюдной толпой. Даже не соглашаясь с тем, что тот говорил, он не мог не признать, что жрец глубоко и досконально познал науку вести за собой людей. Илия пытался накрепко запомнить малейшую подробность того, что видел, ибо знал: когда-нибудь ему придется предстать в Израиле перед царем Ахавом и царевной Сидонской.
Он брел без цели, поглядывая на горы, на город, на видневшийся в отдалении лагерь ассирийцев. Сам он был лишь крохотным пятнышком в этой бескрайней долине, а вокруг простирался огромный мир — до того огромный, что, хоть всю жизнь шагай, все равно до конца его не дойдешь. Его друзья, его враги, судя по всему, лучше понимают землю, на которой живут: они могут странствовать по чужим краям, плавать по неведомым морям, любить женщин и не терзаться из-за этого виной. Никто из них не слышит уж ангела, приходившего к ним в детстве, никто не собирается сражаться во имя Господа. Они проживают свои жизни в полном согласии с тем, чего требует от них настоящая минута, — и счастливы.
Но ведь и он, Илия, — такой же, как все прочие, и сейчас, шагая по этой равнине, хочет никогда больше не слышать голоса Господа и ангелов Его.
Однако жизнь считается не с желаниями нашими, но — с деяниями. Илия вспомнил, что уже не раз пытался отказаться от своего предназначения и тем не менее вот он стоит здесь, посреди долины. Ибо такова воля Господа.
— Господи, а ведь я мог бы остаться всего лишь плотником, и все равно был бы полезен Тебе в Твоих трудах.
Но не остался. Он стоит здесь, исполняя то, что требуют от него, и несет тяжкое бремя близкой войны, и резни, учиненной Иезавелью над пророками, и гибели забитого камнями ассирийца, и страха, который внушает ему любовь к женщине из Акбара. Господь вручил ему дар, а он не знает, что с ним делать.
Вот замерцал посреди равнины свет. Нет, это был не ангел-хранитель, которого он всегда слышал, но редко видел. Это был ангел Господень, явившийся утешить его.
— Я ничего больше не могу сделать здесь, — сказал Илия. — Когда я вернусь в Израиль?
— Когда научишься восстанавливать разрушенное, — отвечал ангел. — Но помни, что Господь перед сражением внушил Моисею. С толком используй каждое мгновение, чтобы потом не раскаиваться, не горевать, что попусту провел юные годы. Господь захотел, чтобы у каждого возраста человеческого были свои тревоги и свои заботы.
И
Илия еще некоторое время шел, силясь уразуметь услышанное. Когда же он собрался в обратный путь, увидел возлюбленную свою: она сидела на камне у подножья Пятой горы, всего в нескольких минутах ходьбы от того места, где находился он.
«Что она делает здесь? Неужели узнала о суде, о приговоре и казни и о том, какая опасность нависла над всеми нами?»
Ее надо было немедля предупредить. Илия решил приблизиться.
Она заметила его и помахала рукой. Илия как будто позабыл наставления ангела, потому что нерешительность вновь обуяла его. Он попытался притвориться, будто удручен тем, что происходит в Акбаре, чтобы вдова не заметила, какой разброд царит в его мыслях, какая смута — в душе.
— Что ты делаешь здесь? — спросил он, подойдя.
— Ищу вдохновения. Письмена, которые я учу, навели меня на мысли о том, как очерчены долины и горы, как выстроен наш Акбар. Купцы дали мне разноцветных красок, чтобы я писала для них. Я думала, как изобразить мир, в котором живу, но поняла, что это — непосильная задача: у меня есть цвета, но лишь один Господь может смешать их так гармонично.
Вдова, не сводившая глаз с Пятой горы, была так не похожа сейчас на ту женщину, которую Илия встретил несколько месяцев назад за сбором хвороста. Она сидела в полном одиночестве посреди пустынной долины, и это рождало в его душе чувство какого-то почтительного доверия.
— Почему у всех прочих гор есть имена и только эта названа Пятой? — спросил он.
