— Чтобы не посеять розни между богами, — ответила она. — Как гласит предание, если человек даст этой горе имя одного какого-нибудь бога, остальные разгневаются и уничтожат землю. Потому она и зовется просто Пятой — пятой по счету, если смотреть с городской стены. И так мы не обижаем никого из богов, и Вселенная остается на своем месте.
Они помолчали. Первой заговорила женщина.
— Кроме цветов, я думаю еще и о том, какую опасность таит в себе Библос. Этот алфавит может оскорбить финикийских богов и самого Создателя.
— Только Он один и существует, — сказал Илия. — И лишь у диких народов нет своего письма.
— Нет-нет, это — другое… В детстве я любила приходить на городскую площадь и смотреть, как пишет каллиграф по заказу купцов. Его рисунки, основанные на египетском письме, требовали большого умения и знания. А теперь некогда могущественный Египет впал в ничтожество и никто не говорит больше на его языке. Тогда как мореплаватели Тира и Сидона распространяют Библос по всему свету. Слова, обозначающие священные обряды, заносятся на глиняные таблички и передаются от одного народа к другому. Что станет с нашим миром, если не слишком совестливые люди начнут с помощью этих ритуалов и таинств вмешиваться в жизнь Вселенной?
Илия понимал, о чем говорила вдова. Библос был основан на простых началах: египетские иероглифы стоило лишь перевести в звуки, а потом каждый из них обозначить буквой. Потом расставить их по порядку — и можно будет, передавая любые сочетания звуков, описать все, что есть во Вселенной.
Кое-какие из этих звуков выговорить было трудно, но с трудностью этой справились греки, которые добавили еще пять — назвав их
И все это очень облегчало торговлю между странами с разными укладами и обычаями. Египетское письмо требовало и места, и большого умения, и глубоких знаний: его навязали покоренным народам, но упадка могущественной империи оно пережить не смогло. Библос же стремительно распространялся по всему свету и уже нисколько не зависел от того, насколько процветает Финикия.
Усовершенствованный греками Библос пришелся по вкусу купцам разных стран: как повелось исстари, именно они определяли, что должно остаться в Истории, а что подлежит забвению сразу после смерти такого-то царя или полководца. По всему выходило, что финикийскому изобретению суждено стать языком, общим для всех торговых людей, и пережить и мореплавателей, и царей, и обольстительных цариц, и виноделов, и искусных стеклодувов.
— Значит, Бог не будет жить в словах? — спросила вдова.
— Нет. Он пребудет и в них. Но каждому человеку придется самому держать перед Ним ответ за все написанное.
Женщина достала из рукава глиняную табличку, испещренную какими-то письменами.
— Что это значит? — промолвил Илия.
— Здесь написано слово «любовь».
Илия сжимал в руках табличку, не смея спросить, почему женщина дала ее ему. Выведенные на кусочке обожженной глины черточки исчерпывающе и кратко объясняли, почему еще светят с неба звезды, почему ходят по земле люди.
Он хотел было вернуть табличку, однако вдова отстранила его руку:
— Я написала это для тебя. Тебе. Я знаю, сколь остро ты ощущаешь свою ответственность. Знаю, что настанет день — и тебе придется уйти отсюда, и ты превратишься во врага моей страны, ибо хочешь низвергнуть Иезавель. И в этот день, быть может, я стану на твою сторону, окажу тебе поддержку и содействие, чтобы ты исполнил свое предназначение как нельзя лучше. А быть может, буду бороться с тобой, потому что в жилах Иезавели течет кровь моего народа. А слово, которое сейчас у тебя в руках, исполнено многих тайн. И никому не дано знать, что пробудит оно в сердце женщины. Никому, даже пророкам, говорящим с Богом.
— Написанное тобой слово мне известно, — отвечал Илия, бережно пряча табличку. — Дни и ночи я сопротивлялся силе его. И если не дано предугадать, что пробуждает оно в сердце женщины, зато я знаю, что способно оно сделать с мужчиной. Мне достанет отваги противостоять царю Израиля, царице Сидона, совету Акбара, но одно-единственное это слово —
Он и она молчали. Мученической смертью погиб ассириец, напряжение в Акбаре достигло предела, в любой миг Господь мог воззвать к Илии, но написанное вдовой слово оказалось сильнее всего этого.
Илия протянул руку, вдова сжала ее. Так и сидели они до тех пор, пока солнце не скрылось за гребнем Пятой горы.
— Благодарю тебя, — сказала женщина, когда они шли назад. — Уже очень давно мне хотелось провести с тобой эти предвечерние часы.
А дома их ждал посланец правителя. Илию срочно требовали во дворец.
— Трусостью своей ты отплатил мне за помощь и поддержку, — сказал правитель. — Что мне сделать с твоей жизнью?
— Жизнь моя расчислена не тобой, а Господом, — отвечал Илия. — И Ему, а не тебе распоряжаться ею.
Мужество его удивило правителя.
