— Я могу сейчас же отрубить тебе голову. Могу приказать, чтобы тебя протащили по улицам города, выкликая: «Этот человек принес несчастье нашему народу». И это будет мое решение — мое, а не твоего Единого Бога.
— Чему быть, того не миновать. Но знай — я не сбежал, не покинул тебя: стражники окружили меня и не дали приблизиться. Их начальник хочет войны и сделает все, чтобы добиться своего.
Правитель решил не тратить больше времени на никчемные словопрения. Надо было изъяснить свой замысел израильскому пророку.
— Нет, это не начальник хочет войны: как человек, сведущий в военном деле, он ясно сознает, что воины его малочисленны, не имеют боевого опыта, а потому будут истреблены противником. Как человек чести, сознает он и то, что может стать посмешищем в глазах потомков и боится этого позора. Но гордыня и тщеславие ожесточают его сердце. Он полагает, что противник испытывает страх. И не знает, как вышколены ассирийские воины: когда новобранец приходит в войско, бросают в землю семечко и ежедневно заставляют юного воина перепрыгивать через то место, где зарыто оно. Косточка дает росток. Росток делается саженцем. А новобранец прыгает себе да прыгает. Не злится, не считает это зряшной тратой времени. Деревце растет, и воин прыгает все выше. Так учат их терпению и упорству в преодолении препятствий. Ассирийцы привыкли трезво оценивать то, что им предстоит. Ведь за нами они наблюдают уже несколько месяцев…
Илия прервал его:
— Кому выгодна война?
— Жрецу. Я понял это во время суда над лазутчиком.
— А почему она ему выгодна?
— Не знаю. Однако ему хватило ловкости, чтобы убедить военачальника и народ. И сейчас весь Акбар на его стороне. И я вижу только один выход из трудного положения, в котором мы оказались.
Он надолго замолчал, пристально поглядел израильтянину в глаза:
— Это — ты.
Потом стал расхаживать взад-вперед и торопливо, обнаруживая душевное волнение, заговорил:
— Купцы тоже хотят мира, но ничего не могут сделать. Помимо этого, они накопили достаточно, чтобы перебраться в другой город или дождаться, когда захватчики начнут покупать их товары. Прочие же жители окончательно утратили разум и требуют, чтобы мы ударили на врага, многократно превосходящего нас численностью. И только одно может заставить их отказаться от этого — чудо.
— Чудо? — насторожился Илия.
— Ты воскресил мальчика, уже унесенного смертью. Ты помог народу обрести свой собственный путь. Ты — хоть и чужестранец — любим почти всеми в Акбаре.
— Так было до сегодняшнего утра. Теперь все иначе. При тех настроениях, которые царят сейчас в городе, всякий, кто ратует за мир, будет сочтен изменником.
— Не надо ни за что ратовать. Надо свершить чудо такое же, как воскрешение сына вдовы. А потом сказать народу, что мир — это единственный выход. И жрец полностью утратит свою власть над умами и душами.
Опять наступило молчание. И правитель продолжал:
— Я склоняюсь к тому, чтобы заключить с тобой соглашение: если выполнишь мою просьбу, в Акбаре будут поклоняться только твоему Единому Богу. Ты возвеселишь сердце Того, кому служишь, а я продолжу переговоры о мире.
Придя в дом, Илия поднялся в свою комнату. Правитель предоставил ему возможность, какой никогда не бывало ни у одного пророка: обратить в истинную веру целый финикийский город. Можно ли больнее уязвить Иезавель, отплатив ей сполна за все, что она натворила в его стране?!
Слова правителя распалили его воображение и обратили мысли к женщине, спавшей в комнате внизу. Но тотчас приняли иное направление: должно быть, ей снится тот прекрасный вечер, который они провели вместе.
Он призвал своего ангела. И тот явился.
— Ты слышал, что сказал мне правитель? Это — единственная возможность…
— Так не бывает, — отвечал ангел. — Господь дает людям множество возможностей. И потом, вспомни, что было сказано: ни одного чуда сотворить тебе будет не дано, пока не вернешься в лоно своей отчизны.
Илия поник головой. В этот миг возник рядом ангел Господень и голос ангела-хранителя сделался неслышен. И первый сказал так:
